Училка и мажор
Шрифт:
—Эту неприятность мы переживем, не так ли?
Шепчу стоя спиной к Оле и покидаю стены университета через черный вход. И не зря. Потому что, проходя по боковой аллее вижу Белова, который не сводит напряженного взгляда с двери. Что-то внутри вновь екает, но я запрещаю себе об этом думать. Нет. Просто нет.
Пальцы сжимают конверт, я раскрываю записку и на мгновение теряю дар речи, а потом нахожу в там сертификат на покупку книг в местной английской лавке, и эта цифра равняется моей зарплате на полной ставке преподавателя в университете.
Он
В уголках глаз собираются слезы, я смахиваю их и еду домой на трамвае, совершенно не понимая, что на следующий день грянет гром.
Потому что первое, что я слышу в коридорах, это шушуканья студентов, которые смотрят на меня так, словно я человека убила, по меньшей мере. Странные взгляды, ухмылки, кто-то тычет пальцем, и это видно боковым зрением, но стоит мне повернуться, как все умолкают. Предчувствие сжимает мое горло, запрещая даже вздохнуть. Хоть разочек. Ноги сами несут меня вперед, я даже понять не могу, как у меня хватает сил двигаться.
Пылая разными оттенками красного, я захожу на кафедру, где сейчас пусто. Абсолютно ничего не понимая, хватаю журнал нужной группы и глотая вязкую слюну, иду на пару. Вот только ощущение такое, словно все вокруг смотря на меня и говорят тоже обо мне.
Возле лестницы замираю, услышав голоса около подсобки, где оборудовали якобы комнату отдыха без дверей, но со скамейками.
—Да слушай, я бы тоже Григорьевне присунул. Такой персик, а эти губы…Ну мечты. Как думаешь, она мне даст? Ммм? Может хоть пять поставит, я ж ее отдеру явно получше этого мажорчика.
—Хах, а мы думали, что она святоша.
Сердце начинает стучать как ошалелое, а нервные окончания сжимаются словно под прессом. Немыслимо, просто немыслимо и невозможно. Это все происходит не со мной, и пусть все это будет только кошмарным сном!
—У тебя просто бабла столько нет. Было бы бабло, она бы тебе дала также, как и ему.
Отвечает кто-то и смеется. Смеется с меня. Странный и колкий холодок скользит по спине, покрывая и бледную кожу мурашками. Язык противно липнет к небу, а реальность сужается до звуков, доносящихся со стороны.
—Иди ты, придурок, — звучит нагло в ответ, а я стою и понимаю, что моя жизнь сейчас разделилась на “до” и “после”. И чертово «после» создаст мне уйму проблем.
В груди все сжимается, и я совершаю единственно верное: разворачиваюсь и бегу в сторону уборных для преподавателей. Я не смогу сейчас появиться на паре, вообще не смогу. Никогда не смогу.
Нет. Нет. Нет. Этого не может быть, какой позор.
В голове всплывают слова Падловны, и я понимаю, что ответка прилетела, дальше только хуже. В ужасе хватаюсь за ручку двери и залетаю внутрь, закрываясь на все замки сразу. Шокированное лицо встречаю в отражении зеркала. Какой стыд, какой ужас.
Ноги не держат меня, меня сейчас вообще ничего не удержит от того, чтобы шваркнуться в обморок или упасть замертво на этом же месте. Закрывая лицо двумя руками, я плавно оседаю на
11. Я так сказал и точка!
ГЛАВА 11
БЕЛЫЙ
С утра успеваю заехать к ба, проведать и нормально позавтракать, потому что в последнее время я жрал только в ресторанах или заказывал фастфуд, что вообще ни в какое сравнение с бабушкиной стряпней не идет. Отец больше не наяривал, и хорошо, не до него. Еще одного сношателя моих мозгов я бы лучше не видел.
—Рустик, что-то ты какой-то не такой сегодня, — бабушка разливает чай и достает пирожки со смородиной, горячие. Рай. Пальцы обжигает, но я упорно хватаю сразу два. На два зуба.
—Да нет, все нормально, — отмахиваюсь, понимая, что ба, как всегда, зрит в корень. Неужели видно, до какого состояния меня Василиса довела? Мастерски довела, что я ни спать, ни жрать не могу. Только и думаю, что о ней, теряя последние крохи разума. Не было такого никогда. Да чтоб я так когда-то подыхал из-за кого-то? Хер там.
Мне «нет» в принципе не говорили, бабы были готовые абсолютно на все. Я привык так, пусть это только в последний год моя реальность, а раньше я был белым и пушистым, но то раньше, сейчас-то сублимирую как могу.
Каждый проживает свое горе по-своему, я решил найти упоение в веселье. В девушках, в ночной жизни. В чем угодно, лишь бы залатать дыру внутри и не думать о том, что случилось по вине моего отца. Которого я даже мысленно назвать папой уже не могу и не смогу никогда.
—Ой не верю, что нормально. А не девочка ли?
Бабушка тепло улыбается, пытаясь ухватить мой взгляд своим, но я продолжаю жевать сдобу, от восторга практически повизгивая. Плавно съезжаю, ощущая противные скрежеты внутри.
—Бабушка, ну какие девочки? За девочку и присесть можно, хотя ты эту девочку еще попробуй найти.
Шутки подъехали, но не сработали.
—Что за разговоры такие? Я все равно уверена, что дело в противоположном поле. В дом никогда и никого не приводил… — хмурится моя красавица, а потом переводит взгляд на фото матери с отцом. Оно у нее висит тут столько, сколько я себя помню. Но для меня это фото как красная тряпка для быка. Если смотреть на него, то можно подумать, что в этой семье было все гладко, но ни хрена подобного.
—Я взрослый мальчик, ба, в дом не привожу кого ненужно, — бросаю скупо.
Ну а почему нет? Я справляю нужду и забываю обычно, зачем мне помнить все общественные туалеты? Так было всегда, но сейчас у меня мозги свернулись в трубочку и перманентно пульсируют. Сегодня проснулся от того, что даже в коротком сне меня преследовала нимфа с голубыми глазами и длиннющими волосами. Сдуреть можно, она добралась до меня даже там.
—Эту приведешь.
Голос уверенный, словно она что-то знает, пока я тут варюсь в собственном соку. Прикинуться шлангом? Но у ба всегда была обостренная интуиция, тонко чувствующая любые события.