Ученик пекаря

Джонс Джулия

Джек любил печь сдобу. С ней в отличие от простого хлеба можно было не спешить — и Джек, подолгу меся тесто, предавался мечтам. Если же он отмерял продукты не слишком тщательно и плюшки выходили неудачными, Джек всегда мог отвести от себя удар, сказав, что пробовал новый рецепт: в случае, когда проба удавалась, похвалы всегда пожинал мастер.

В это время, во второй половине дня, на кухне тепло, кипит работа, У огня греется эль, а на плите — суп. Остается промыть и отмерить дрожжи — и дневные труды Джека заканчиваются.

Может,

подавальщица Финдра, если повезет, улыбнется ему и пригласит за ужином сесть рядом с собой.

Всему этому теперь конец. Он лишился всего, что имел, всех, кого знал. А что его толкнуло на это? Минутное безумие и сто шестьдесят хлебов.

Впервые в жизни Джек оказался по-настоящему одинок. То, что случилось утром, отделило его от людей. Если он доберется до другого города и станет пекарем там, с ним может повториться то же самое. И если при этом окажутся люди, он погиб. Но есть ли у него выход? Он пекарь и больше ничего делать не умеет. Попутешествует немного и устроится где будет возможно. Джек прибавил шагу, стараясь выбраться из леса.

Харвеллские леса поначалу не казались особенно густыми, но не успевал путник спохватиться, как оказывался в глухой чащобе. Деревья стояли стеной, и даже сквозь поредевшую осеннюю листву свет проходил с трудом. Каждый шаг, к тревоге Джека, сопровождался шумом: хворост трещал под ногами, нарушая заповедную лесную тишь.

Запахи поздней осени стояли вокруг: стынущей земли, гниющих листьев, сырой коры, и легкий ветер нес с собой предчувствие дождя.

Джеку становилось не по себе от пьянящих запахов и стены леса вокруг. По его прикидке, он прошел не больше лиги; он не Думал, что лес окажется таким густым.

Кожаные сандалии промокли от росы, и он был слишком Легко одет для такой погоды. Джек боялся. Память о тех хлебах преследовала его. Помнилась тошнота и еще — чувство, будто череп вот-вот лопнет. Это было колдовство, а всякий ребенок знает, что колдовство — злое дело, которым в старину занимались язычники. Сам Борк проклял колдовство. Джек судорожно вздохнул. Он не хотел быть побитым камнями, как еретик, или носить клеймо отщепенца.

Лесной воздух наполнял легкие, проникая в кровь. Джек стал успокаиваться, а со спокойствием к нему пришла и решимость.

Он и без того отщепенец. В замке все знали, что он безотцовщина, а его мать считали шлюхой. Люди, в общем, были добры к нему, но, стоило ему повернуться спиной или совершить какой-то проступок, перешептывания возобновлялись, в замке он навсегда остался бы ублюдком. Покинув замок, он оставил позади и свой позор. У него появилась надежда. Он будет печь хлеб в другом городе, и никогда ему не придется прикусывать язык или удерживать руку, заслышав чей-то шепоток. Он начнет новую жизнь, где никто не будет знать, что у него нет ни семьи, ни корней. Узнать что-то о происхождении матери — несбыточная мечта: ему даже ухватиться не за что. Лучше ух начать все

заново, позабыв о своих детских фантазиях.

Воспрянув духом, Джек зашагал дальше. Между стволами наметилось что-то вроде тропинки, и Джек вверился ей.

Немного времени спустя он услышал женский голос, кричащий:

— На помощь! На помощь!

Джек без колебаний устремился на крик и очутился на просеке. Впереди какой-то мальчишка наскакивал с ножом на женщину. Не теряя времени, Джек поспешил ей на помощь. Мальчишка тут же бросился в лес. Джек побежал было за ним, но тот мигом исчез из виду. Повернувшись к женщине, Джек увидел перед собой совсем юную девушку.

— Вы ранены, госпожа? — спросил он, подойдя к ней.

— Не беспокойтесь, прошу вас, это только царапина.

Нож порезал ей запястье.

— Пожалуйста, позвольте мне помочь вам. Не такая уж это царапина.

— Не в ране дело, — холодно ответила девушка. — У меня отобрали кошелек.

— Вам следует вернуться в город, госпожа, и уведомить королевскую стражу. Они поймают этого парня.

Девушка восприняла его слова без особого внимания.

— Хорошо еще, что он не забрал обратно свою лошадь и оставил мне припасы. — При девушке был большой дерюжный мешок.

— Госпожа, вы должны немедля вернуться в Харвелл и заняться своей раной.

Девушка, подумав немного, ответила:

— Я никогда не вернусь в Харвелл. — Голос у нее был сильный и звонкий, и, несмотря на ее грубый плащ, Джек видел, что она знатного происхождения.

— Куда же вы держите путь?

— Вы задаете слишком много вопросов. Мне пора. — Девушка взвалила мешок на спину лошади и направилась на восток. Джеку не хотелось отпускать ее.

— Мне тоже на восток, — сказал он, подумав, что с тем же успехом может отправиться и туда.

— Я пойду одна. — Холодность ее тона смутила Джека, но он не сдался.

— В другой раз у вас и лошадь отнимут.

Девушка заколебалась, бросив быстрый взгляд синих глаз на лошадь и свои пожитки.

— Хорошо, можете проводить меня немного, пока мы не отойдем подальше от города и замка.

Некоторое время они шли молча — девушка посасывала ранку на запястье, чтобы унять кровь. Потом, к удивлению Джека, сказала:

— Пожалуй, лучше будет сойти с дороги.

Он как раз думал о том же — но что ее-то побудило это предложить? Однако ее тон не допускал вопросов.

Они сошли в лес, и Джек попытался найти тропинку, идущую вдоль дороги, но не слишком близко к ней. Клонящееся к закату солнце, пробившись между стволами, осветило лицо девушки. Джек никогда еще не видел такой чистой нежной кожи и таких больших глаз. Образ подавальщицы Финдры, доселе служившей Джеку мерилом женской прелести, утратил часть своего очарования. Теперь Джек приобщился к более уточненной, более величественной красоте — и более недоступной, чем все женщины, которых он ранее знал.