Учение горы Сен-Виктуар
Шрифт:
И вот уже снова склон, где бьется единственный неиссякающий источник этого леса (сегодня — толшиною с палец, завтра — толщиною с руку). Внизу ручеек даже проложил себе нечто вроде русла, с тремя классическими ступенями-уступами. У восточного подножия холма обнаруживается наконец долгожданная пещера, закрытая металлической дверью. Гулко капают
Здесь, на равнинном участке леса, тянущемся до самой деревни, дома которой уже просвечивают сквозь деревья, находится и вожделенный пруд. Ручей подходит к нему вплотную и обрывается, и точно так же вплотную подходит к нему проложенная по широкой просеке дорога, напоминающая аллею. Этот пруд до самых весенних заморозков подернут светло-серой ледяной коркой. Сознательно замедляя шаг, можно почувствовать под ногами остатки бревен, укреплявших некогда дорогу, и вместе с этим замедлением вызвать в памяти другое смутное воспоминание. Среди елей теперь тут попадается много бузины, которая своей листвой бросается в глаза рядом с высокими хвойными деревьями. Ее ветви довольно рано обрастают тенисто-зелеными листьями с синеватыми кончиками. Здесь, в непосредственной близости от деревни, единственное место, где собираются птицы. Их сложные голоса превращают лес в настоящий зал. Некоторые голоса гудят как трубы; протяжный свист напоминает звук брошенного лассо. Характер пения меняется со сменой времен года и заставляет невольно думать о медленно вращающемся звездном небе. В сумерках светлые перекрученные ветви бузины излучают слабый свет, как будто идущий от земли. Босые ребятишки, спешащие домой, проходят мимо. Еловая лапа, нависшая над тропинкой, напоминает своим узором пальмовую ветвь.
Вода в круглом пруду, освободившемся от ледяной корки, еле заметно кружится. В нем водится много рыбы,
На границе между лесом и деревней, там, где снова появляются светлые камни римской дороги, еще одна поленница, укрытая полиэтиленом. Прямоугольный штабель, сложенный из распиленных круглых чурбачков, единственное светлое пятно на сумеречно-темном фоне. Если встать перед ним и долго смотреть, то рано или поздно наступает момент, когда остаются одни только краски: потом за ними следуют формы. Все они, как многоствольное орудие, направлены на созерцающего, но каждая по отдельности метит в другую сторону. Выдох. При определенном характере взгляда — крайняя сосредоточенность и крайняя внимательность — зазоры между деревянными обрубками затемняются и внутри поленницы начинается кружение. Сначала она напоминает рассеченный малахит. Потом возникают цифры контрольных таблиц цвета. И была там ночь, и снова стал день. Течение времени и с ним — дрожание одноклеточных; неведомая солнечная система; каменные стены Вавилона. Свершается все вовлекающий в себя полет — все струи воздуха, вырывающиеся из сопла, собраны в один пучок; и наконец все цвета и краски сливаются в небывалом мерцании, обнимающем собою поленницу, и являют след ступни первого человека.
Выдохнуть — и прочь от этого леса. Назад, к сегодняшним людям; назад, в город; назад, к площадям и мостам; назад, к набережным и пассажам; назад, к спортивным площадкам и новостям; назад, к колоколам и лавкам; назад, к сверканию золота; назад, к игре складок. А дома — чьи-то глаза?
Время написания — зима и весна 1980 года, Зальцбург