Учение горы Сен-Виктуар
Шрифт:
В конце дороги обнаруживается, что сосновая аллея подводит к местному кладбищу. Из ресторана напротив нет-нет да и выкатятся, явно не без чужой помощи, какие-нибудь подвыпившие гуляки, — постоят, погорланят назло врагам, потом как-то резко умолкнут и поплетутся восвояси. Кладбище занимает довольно большую площадь, пересеченную параллельными дорожками, которые уходят дальше, на юг, а над всем этим возвышается каменный крест с распятием, который виден сначала только сбоку — чего никогда не бывает на картинах. Каждая дорожка представляет собою прогулочную аллею, заканчивающуюся аркой сомкнувшихся ветвей, сквозь которую зеленеет, поблескивая, большая прогалина, предваряющая Морцгский лес. Иногда здесь появляются медленные похоронные процессии, и тогда даже чужак, случайно оказавшийся в хвосте колонны, на несколько мгновений оказывается своим.
Эта прогалина — третий по счету луг на пути сюда, не похожий ни на тот городской, превращенный в благоустроенное место прогулок, ни на тот крестьянский, превращенный в полезное угодье, он представляет собою обширную площадку, почти без деревьев, которая напоминает скорее дно какого-нибудь недавно осушенного озера и
Собственно начало леса отмечено (помимо охотничьих вышек) орешником, с его дрожащими при малейшем дуновении ветра желтыми сережками, тонкими параллельными линиями, почти сливающимися в сплошную ровную поверхность: так условно обозначают дождь на каких-нибудь схемах. Основной состав леса представлен темным, плотно сцепленным еловым массивом, отдельные элементы которого — и все они как целое — вот-вот начнут кружиться.
Вхождение в лес происходит по широкой прямой дороге, словно ты действительно идешь через главный вход. Переступая порог, ты чувствуешь покой, который ненавязчиво сопровождает тебя дальше. Внутри оказывается, что этот лес, глядя на который снаружи можно подумать, будто он стоит на совершенно ровной земле, в действительности скрывает в глубине небольшой склон холма, обращенного к востоку (видимый с прогалины только при снеге, когда сквозь него просвечивает земля на косогоре). Жители Зальцбурга знают расположенный дальше скалистый холм Хелльбрунн, с парком и замком у его подножия, куда они любят ездить отдыхать. Но лишь немногие знают, что перед ним еще есть Морцгский лес, и уж едва ли кому известно, что этот лес частично стоит на скальном гребне. В нем нет ничего, кроме служебных дорог и путаных тропинок, гуляющие сюда заходят редко, в лучшем случае можно услышать пыхтенье какого-нибудь бегуна, у которого с каждым шагом меняется цвет лица — от мертвого к живому, будто бы на нем двойная маска. Дощатая стена в большой воронке от бомбы, иссеченная в одном месте, ровно на уровне глаз, мелкими дырочками, словно тут поработал какой-нибудь мелкий грызун, — эта стена тоже напомнила своего рода маску: то, что выглядело простым забором, оказалось при ближайшем рассмотрении мишенью, а скамейка, будто бы предназначенная для отдыха, — огневым рубежом. При этом данная возвышенность по своему происхождению была родственна цивилизованной скале Хелльбрунн: как и Хелльбрунн, она образовалась в промежуточную эпоху из обломков пород, которые были снесены потоком лавы в водоем величиной с озеро Гарда, где они под действием известняковой воды схватились в окаменевшую массу, превратившись в скалу. Правда, эта скала ниже, чем скала Хелльбрунн (ее высота не больше четырехэтажного дома), а по длине она сопоставима с длиной среднего квартала. Если попытаться схематически изобразить ее на карте-схеме, то она будет выглядеть как выдвинутое к югу земляное укрепление Зальцбурга, которое сначала мягко взбегает изволоком, а потом резко обрывается (переходя у самого верха в настоящие небольшие скальные стены).
С дороги на вершине холма сначала видна западная часть его подножия, где взгляд сразу выхватывает из сплошной еловой массы пеструю вставку — яркий кусок, почти похожий на парк, с акациями, ольхой и грабом, между которыми вьются многочисленные тропинки, ведущие наверх; из хвойных деревьев здесь только лиственница, под которой растет особо густая и мягкая трава. У самого края этой лиственной рощи высится могучий бук — «знак начала»; в его корнях, расходящихся в разные стороны наподобие горных отрогов, залег древний межевой камень, оплетенный узловатыми щупальцами, почти совсем уже скрывшими его. Сразу за ним, но еще в пределах подлеска, находится скрытый листвою глубокий источник, кажущийся сначала обыкновенной лужей от дождя, — он бьет из-под земли, и его прозрачная вода, пробивающаяся еле заметными толчками сквозь почерневшие листья, вполне пригодна для питья (тайный резерв на случай чрезвычайных обстоятельств). Уже по дороге сюда бросаются в глаза многочисленные круглые камни в траве: они лежат так плотно и так правильно, что их можно принять за булыжную мостовую. У каждого из них свой цвет, и каждый тронут лишайником, отчетливый и ясный рисунок которого напоминает иероглиф, прочерченный тонкими волосяными линиями, — идеографический знак у каждого свой, особый, нанесенный словно бы для того, чтобы сохранить легенды разных, отделенных друг от друга частей земли. Рыжая горбина, напоминающая в плане колокол, повторяет в миниатюре австралийскую Айерс-Рок, самую большую гору-одиночку на земле, а на соседнем камне запечатлена индейская охотничья сказка. В сумерках, когда растительный узор уже не виден,
Уже на склоне холма мощеная полоска обрывается, и римская дорога переходит в лощину, по которой тянется изрезанная колеями грунтовая тропа. Деревенские ребятишки налепили тут из глины каких-то комков (уже успевших высохнуть), которые от влажного дыхания теперь опять пахли свежим дождем. Взгляд, скользящий по верхушке лиственницы, почти всегда может обнаружить там одинокую птицу, которая, при своих весьма невеликих размерах, выглядит на фоне нежных веток, отличающих эту породу деревьев, довольно внушительно. Ржаво-коричневые боковины стволов, показывающие, где восток, где запад, после снегопада долго остаются еще белыми, как будто тут растут одни сплошные березы. А в дождь все меркнет рядом с чернотою буковых стволов, напоминающих слоновьи ноги.
Лощина, по которой ветер во все времена года гоняет сухие осенние листья, упирается в сложенные поленницами срубленные деревья, за которыми начинается бездонно-черная чаща — пожалуй, единственное место, где этот небольшой лес обретает некое подобие глубины. Кромешная тьма таит в себе что-то манящее: в нее так и хочется войти, но даже ребенку невозможно протиснуться между сомкнувшимися рядами переплетенных между собой стволов. Эти густые заросли перебиваются ольхой, которая растет здесь в больших количествах: веток не видно, одни сплошные перекрещивающиеся голые палки (при сильном ветре они не вырываются с корнем, а переламываются посередине), — все вместе они образуют нечто вроде опоясывающего подлесок ограждения, скрепленного разросшимися лианами.
В эту раскинутую сеть и попадаются те самые листья, которые потом остаются в памяти как образ того леса. В основном это листья буков — светлые, овальной формы. Овальная форма подчеркивается жесткими прожилками, которые разбегаются лучиками от середины к краю; их цвет — светло-коричневый. На какое-то мгновение кажется, будто там, в зарослях, кто-то разбросал игральные карты, которые потом ложатся на землю, распространяясь по всему лесу, и остаются там навсегда, чутко реагируя на малейшее дуновение — то поблескивая, то переворачиваясь, — повторяющаяся знакомая надежная игра, имеющая один-единственный цвет — тот самый, светло-коричневый.
Сквозь следующую далее полосу елей, необычно раскидистых для этой породы, проглядывает, на расстоянии вытянутой руки, острый гребень, производящий поначалу впечатление рубежа, за который ведутся «упорные бои». Отчаянный гомон птичьей стаи, взмывшей в воздух и устремившейся вдаль, воспринимается как оглушительный залп. С ним созвучен легкий щелчок, напоминающий металлический звук, — не поддающийся четкому определению в тишине (земля вся покрыта мхом) звук падающего камня, ударяющегося о другие. Белые облачка, мерцающие блуждающими огоньками меж деревьев, оказываются всего лишь убегающими косулями, — глаз ловит светлые пятна под хвостами, к которым с каждым новым взглядом присоединяются все новые. (Они относятся к карточной игре.) Порою среди стволов вдруг возникают лица деревенских ребятишек, почему-то только лица и больше ничего — так на старинных картинах рисуются лица святых. — В еловом лесу, который часто называют страшным и жутким, в дождь и ветер, однако, бывает довольно тихо и спокойно, и к тому же значительно теплее, чем снаружи (и сердце бьется сильнее, если прижаться лбом к стволу). Упавшие на землю шишки начинают со временем отливать светло-коричневым цветом.
На самой вершине нет ни широкой панорамы, ни соответствующих скамеек. Зато можно удобно устроиться на толстых корнях и даже свесить ноги с обрыва. Город на севере («в полночь») совсем невидим; «в полдень» же сквозь дымку просвечивает лишь незастроенная площадка, поросшая травой. Небольшая скальная стена, блекло-серого цвета термитника и явно той же породы, что и материал, использованный для надгробий на кладбище, через которое проходит дорога сюда, смыкается чуть южнее с крутым обрывом. Здесь, среди деревьев, застряли многочисленные валуны, словно снесенные камнепадом, а березовая белизна стволов кажется на первый взгляд обязанной своим происхождением снежной буре. Зелень ничем не занятого поля внизу со временем становится более теплой и глубокой, она уходит потом еще дальше, куда-то за город. По диагонали это поле пересекает дорога, по которой в какой-то момент пробегает ребенок: он бежит за мужчиной, запрыгивает ему на спину и едет так дальше. А в другой раз действительно там появился настоящий всадник, который слился в темноте со своей лошадью, превратившись в гигантское существо. Диалект, на котором говорят идущие там, звучит издалека как отзвук всех языков.
Сюда, наверх приходят почти одни только деревенские дети. В своих сменяющихся нарядах они вносят в лес пестроту. Этот лес для них большая игровая площадка, и они могут рассказать о нем все. Вопрос: «Вы знаете лес?» Ответ: «Еще как!» И даже если тут все тихо и никого не видно, они наверняка рассеяны по всему холму. Достаточно первого удара грома, чтобы среди деревьев замелькали юркие фигурки, спешащие домой.
Дорога, идущая по гребню на восток прямою тускло-серой полосой, напоминает военный тракт. Голые прутья, торчащие здесь по обеим сторонам, ударяются на ветру друг о друга то хлестко, то глухо, словно передавая сигналы азбукой Морзе. А эти капли смолы на коре образовались, похоже, в местах попадания пуль. У единственного бука молнией снесло всю верхнюю часть с ветвями, так что от него остался голый ствол, сверкающий триколором, в котором соединилась белизна места слома, голубоватая дымчатость защищенной от ветра южной стороны и рыжина наветренной стороны (чернеющая в дождь). Белые цветы в траве оказываются при ближайшем рассмотрении челюстью какого-то зверя. И может статься, из чащи действительно выйдет на подламывающихся лапах какой-нибудь пес, подгоняя себя языком, как плеткой, — выйдет, подкрадется со спины и ткнется легонько под коленку, чтобы как следует обнюхать. Скальные ниши вдоль дороги оказываются старыми гробницами. Но они пусты. В них только занесенные ветром светло-коричневые буковые листья: их овалы и параллели излучают бесконечный покой.