Ученица чародея

Манукян Галина Викторовна

Судя по словам лекаря и по нестерпимому смраду, болезнь короля была гораздо более запущена, чем у графини. А это плохо, очень плохо. Во-первых, я не желаю исцелять тирана – отчего я должна страдать за его грехи? Наверняка и бедный народ Савойи будет счастлив избавиться от короля-самодура. А во-вторых, я наверняка отдам богу душу, если решу подчиниться. Долго выжидать, пока я соизволю согласиться на роль лекарства, герцог Виктор Амадей не станет. Не такой у него характер. Ему и так не терпится меня поджарить … – даже

мурашки пробежали по спине. – А какие еще есть варианты?

– Уважаемый мсьё, вы не были бы столь любезны и не сняли бы с меня оковы? В них очень неудобно, – осторожно заговорила я с де Моле и невинно хлопнула ресницами.

– Только по приказу короля.

– Я обещаю вести себя примерно и не доставять никаких неприятностей.

– Только по приказу короля.

Я грустно потупилась, думая: «Ах ты, чурбан бесчувственный! Перпинос бесхвостый! Свинорыл и пиндохлыст! Чтоб на тебя, как на меня, навешали железяки по полпуда весом! И на нос твой, размером с овернскую колбасу! К тому же порезанную…»

Хмурый охранник сузил глаза, я мило и печально ему улыбнулась. Мда, а габаритами он значительно уступает Огюстену. Как бы это ни было эгоистично, я подумала, что помощь моего великана, хоть в виде помощника купца Огюстена Марешаля, хоть в виде Голема была бы кстати. Все равно ждать помощи неоткуда. И, пожалуй, в виде Голема он пригодился бы куда больше. Во мне маленькой ящеркой зашевелилась совесть, но я решила наступить ей на хвост – умирать в руках тирана было так же неприлично, как и использовать молодого гиганта для защиты. «Эй, Огюстен!» – мысленно позвала я.

В дверь постучали.

«Ой, так сразу?!»

– В чем дело? – гаркнул де Моле.

– Велено было доставить, – ответил детина с висячей родинкой на подбородке. – Вода из перужского источника.

– Заносите, – жестом указал надсмотрщик.

И несколько дюжих молодцев втащили огромную бочку. Они с шумом и плеском поставили ее по центру комнаты и вышли, потирая поясницы. «Нет, – вздохнула я, – одному Огюстену даже в виде Голема не справиться с гвардейцами, стражниками и прочей челядью герцога». И я с сожалением в мыслях дала Огюстену отбой: «Не ходи! Не ходи за мной, слышишь? Сиди, где сидишь. Госпожа приказывает…»

– Извините, а для чего бочка? – поинтересовалась я.

– Мне почем знать? – буркнул де Моле.

По взгляду было понятно, что он знал, бурундук пучеглазый. Я попыталась встать, но с цепью на щиколотках получилось не очень. А может, дело было не только в цепи, а в том, что пол шатался. Ай, мы на корабле? Я вытянула голову и глянула в окно. За стеклом не шумело море, а буйно и буднично зеленел лес. В желудке стало тоскливо. То ли голод, то ли тошнота, не поймешь. А кормить они меня будут? Лекарь вроде говорил, что надо, но пока я не заметила ни черствой краюшки с водой, ни жареного фазана…

Пить хотелось страшно, а кроме вина

в графине на тумбочке ничего не было. До бочки с водой при такой качке и в цепях я не дойду. А если ползти… нет, вдруг эта Моль в перстне начнет делать что-то неподобающее. Я вздохнула и отхлебнула еще вина. Помирать, так навеселе!

Я снова плюхнулась на край перины и, сложив на коленях руки, от нечего делать попыталась вообразить красный поток, как вчера. Ярости не хватало, точнее, ее совсем не было. Мне представлялись какие-то веселые разноцветные змейки, подпрыгивающие у меня в животе. Когда они допрыгивали до самого горла, я начинала икать.

Интересно, а что если эта змейка выпрыгнет и укусит эту Моль усатую за нос? Я хихикнула. Де Моле посмотрел на меня подозрительно. Я отхлебнула еще вина и хихикнула громче. Он привстал, положив ладонь на эфес шпаги. «Во-от сейчас… – настраивалась я, щекоча выдуманным пальцем очередной змейке пузико. Та извивалась в моем животе и заставляла меня икать сильнее – ни дать ни взять – пьяница наутро возле таверны.

И вдруг в дверях появилась женщина. С вуалью, скрывающей лицо, с высокой прической, в медового цвета платье с белыми полосками. Она вошла бесшумно, но уверенно – как к себе домой.

– Де Моле, оставьте нас на минуту, – сказала она, и я узнала голос графини.

– Но по приказу короля…

– Приказ короля сейчас звучит из моих уст. Оставьте нас, любезный!

Надсмотрщик нехотя вышел, буркнув, что будет стоять у дверей.

Графиня решительно направилась ко мне и подняла вуаль. Под ее правым глазом расплылся внушительный сизый фингал. Я хмыкнула. Графиня поморщилась, но требовательно произнесла:

– Абели, душечка, ты должна мне помочь!

И я расхохоталась.

Графиня скривилась, и чем кислее и раздраженнее становилось ее лицо, тем больше меня разбирал смех.

– Не понимаю, что смешного… Неужели в тебе, Абели, совсем нет христианского сочувствия? Где же твоя набожность и добродетель? Разве для тебя это пустой звук?

При этих словах из уст королевской блудницы я прыснула еще сильнее, хлопая себя по коленям и притопывая пяткой по шатающемуся полу. Не знаю, что звенело громче – цепи или мой смех.

– Хватит, – взвизгнула, потеряв терпение, мадам де Веруа. – Раньше ты казалась мне славной и воспитанной девушкой…

– А вы – мне, – заметила я и подмигнула. – Мы обе здорово притворялись.

Графиня нахмурилась и ткнула пальцем в синее безобразие под собственным глазом:

– Это твоих рук дело, милочка. Во время твоих вчерашних выкрутасов мне нанесли увечье. Поэтому…

– Его Величество – сама любезность, да? Добрый, ласковый, справедливый, – перебила я ее с поддельным восторгом.

– Да как ты смеешь?! Если бы ты на балу проявила сдержанность и смирение, то сейчас бы не была в кандалах…