Учебник рисования
Шрифт:
— Знаю по себе, — сказал Кузин. — Такого за последние годы нахлебался. Била жизнь, наотмашь била. И скажу прямо, я не жаловался, терпел. Я привык встречать удар, Семен, это у нас с тобой общее. Я такой же, как ты. У нас общая судьба, Семен.
— И я всегда так думал, — сказал Струев.
— Я тоже одинокий волк, — сказал Кузин и сделался бурым от волнения. В эту минуту он поверил в то, что был одиноким волком, и ему стало печально и тревожно. — Я тоже одинокий волк, Семен. Один — против всех. Всегда один.
— Я думал, ты в редакциях сотрудничаешь.
— Ха!
— Обидно, — сказал Струев.
— Ты называешь это словом «обидно»? В нормальной стране — за мою концепцию должны были заплатить такой гонорар, чтобы я мог впредь ничего не писать.
— Ты имеешь в виду «Прорыв»?
— Да, «Прорыв в цивилизацию». Сочинение, над которым я работал всю жизнь. Это была революционная работа. Поколение сформировано на моих идеях, Семен. Давай называть вещи своими именами. «Прорыв в цивилизацию» явился поворотным пунктом русской мысли, вехой в отечественной философии. Сказать, сколько мне заплатили? Я стесняюсь при западных коллегах, — Кузин кивнул на Клауке, — назвать цифру — засмеют.
— Так мало?
— Мало? Тысячи людей сделали состояние под влиянием моих концепций! Я указал перспективу! Под влиянием моих идей сформировалась идеология новой номенклатуры — разве не так? В нормальной стране миллиардер, который строил карьеру, вдохновляясь моими идеями, пришел бы ко мне — и отблагодарил автора. Я не услышал простого слова «спасибо».
— Скверно.
— А твою судьбу взять? Ты пионер отечественного авангарда, классик свободомыслия. И что, пришли к тебе, поклонились в ноги? Но, — подвел итог Кузин, — интеллигенции не привыкать. Мы всегда страдали в этой стране. Закалились.
— Можно утешать себя мыслью, — сказал Струев, — что не мы одни страдали.
— Вот как, — сказал Кузин, — а кто же еще? Кому особенно тяжко пришлось за минувшие годы? Разве еще кто-то пострадал?
— Народ, — ответил Струев.
— Ох, только марксизма нам еще не хватало! Понимаю, сейчас уместно указать на так называемый народ. Особенно от тебя это слышать уместно. Но простые люди страдают всегда, при любом режиме. А вот для интеллигенции — это неожиданный удар.
— Бывали случаи в истории.
— Ты еще вспомни Сократа. Или Диогена. Да, в бочке пока не сидим, верно. Цикуту в кофе пока не льют. Подчеркиваю, пока не льют. Хотя почем знать? Ежедневное оскорбление — чем не цикута? И знаешь, Семен, когда я сравниваю эту квартиру с хоромами Кротова, то мне моя жилплощадь сильно напоминает бочку.
— А я думал, тебе всего хватает.
— Я не жалуюсь. Просто называю вещи своими
— И пособий Открытого общества больше нет?
Кузин посмеялся сухим, недобрым смехом.
— И стипендию не платят?
— Забудь об этом.
— И читать лекции не зовут?
— Я направил запрос в сорок университетов мира — с предложением прочесть курс лекций о прорыве в цивилизацию.
— И что же?
— Молчат.
— Да, я вижу, что ты одинок, — сказал Струев.
— Одинокий волк.
— Придется вернуться в подполье.
— Я не называю свою жизнь — подпольной, — хладнокровно сказал Кузин, — просто есть определенное место, отведенное для русской интеллигенции. Следует принять его как данность.
— Неужели привык?
— Становишься жестче, вот и все. Пропадают сантименты. Когда я понял, что отныне сам отвечаю за себя — без подачек, без премий, — что ж, это было тяжело. Я закрыл дверь — и остался один. Надо было пройти через одиночество. Но, когда пересилишь одиночество, закалишься душой. Человек, — сказал Кузин, — формируется в сопротивлении среде.
— Ты справился?
— Я почувствовал, что зачерствел. Мне опротивели бессмысленные приемы, салоны, фуршеты. Ничто так не оскорбляет сознание, как бессмысленная суета. Я отказался от всего. Я сделался тверд.
— И это, — сказал Струев, — значит больше, чем успех.
— Это судьба.
— Мы действительно похожи, — сказал Струев.
— Одинокие волки, — сказал Кузин, испытывая отвагу.
— Удачно, что мы заговорили об этом. Как волк волку, — сказал Струев и оскалил клыки, — я хочу предложить тебе одно занятие. Например, загрызть пару жирных баранов. Сумеешь?
— Что ты имеешь в виду?
— Обидно — закрыться в библиотеке и помереть. Они этого от тебя и ждут, Борис. Они нас с тобой обманули, Борис.
— У меня остаются мои убеждения, — сказал Кузин надменно, — их можно украсть, но отнять нельзя. А что ты мне предлагаешь?
— Дело опасное, но разве нам есть что терять, Борис? Как говаривал Карл Маркс, нам с тобой нечего терять, кроме своих цепей.
— С каких пор ты цитируешь Маркса? — спросил Кузин. — Прочел старого дурака?
— Прочел, — сказал Струев, — концепция устаревшая, но любопытная.
Питер Клауке счел уместным вступить в беседу. Европейский воспитанный человек, он был обучен правилам застольного этикета, по которым полагалось в определенные моменты делать определенные вещи. Например, если в комнату входила дама, следовало встать со стула и шаркнуть ножкой, если подавали рыбу, надо было брать гнутый широкий нож в форме лопаточки, если рассказывали анекдот, полагалось негромко смеяться. Если звучало имя Карла Маркса, следовало изображать легкое недоумение: поднимать брови, широко раскрывать глаза, можно даже покашлять. Примерно так ведут себя, чтобы пресечь застольное хамство, — например, если кто-то из гостей выпьет лишнее и станет петь песни. Питер Клауке выполнил необходимый ритуал, положенный в данном случае: он несколько приподнял брови, округлил глаза, покашлял.