Участковый
Шрифт:
– Ты вот про прок мне поподробнее, пожалуйста! Очень хочется в суть вникнуть, прежде чем в музей сдавать! Опять же, не для себя стараюсь, меня хороший человек попросил узнать. Он, человек энтот, вообще очень многим интересовался, а я, ты понимаешь, покривил душой, наврал ему, что в наших краях сильных Иных совсем нету…
– Не посмеешь! – вдруг выпрямилась, вытянулась в струнку маленькая Матрена. – Ты обещал забыть!..
– И забыл, – согласился с нею Денисов, – на много лет забыл и не вспоминал до прошлой недели, а тут все одно к одному. – Он вдруг озабоченно пожевал губами, цыкнул зубом. – Слыхала, кто теперь в области главный у ваших?
– Кто? – беззвучно выдохнула Воропаева, испуганно сверкая глазами.
– Да он, он, ты уж, верно, и сама
– Какие козни, дурной? Какая бомба, какое следствие? – запричитала Матрена. – Сам не видишь, что ль? Такой бомбой разве что клопа взорвать!
– А я вижу и не вижу! – отрезал Денисов и поднялся с места. Шумно втянул носом воздух – пахло дрожжами, печным дымком и яблочной начинкой для пирогов, но сказал он о другом: – Неужели ты не чуешь? Нехорошее что-то надвигается, и все события, все мелочи, любая безделушка – все может иметь значение. Про бомбу для клопа ты верно заметила. Я и сам не дурак вроде. Не тянет энта финтифлюшка ни на бомбу, ни на мину, ни на гранату. А вот на миноискатель – вполне. Что скажешь?
Матрена посидела молча, сцепив под столом руки. Потом, не поднимая глаз, медленно помотала головой.
– Мои слова, Светлый, слышнее, чем твои. Понимаешь?
Участковый сосредоточенно кивнул.
– Я тебе скажу – мне аукнется. И это понимаешь?
– И энто понимаю, Матрена, и энто.
– За предупреждение спасибо, я запомнила… этот жест. – Она наконец подняла глаза в отчетливой сеточке морщин. Денисов затаил дыхание. – Не знаю, поверишь ли ты, но мне жаль, что я не могу помочь тебе в ответ. Ты, конечно, можешь найти в этом и козни, и препятствие следствию, и нарушение уговора… При желании можно найти что угодно. Куда сложнее найти то, чего нет. Понимаешь? А дальше – воля твоя, можешь шепнуть кому следует, сдать меня…
– Тесто! – торопливо перебил ее Денисов. – Отвлек я тебя, хозяюшка, тесто-то совсем поднялось!
Они оба зашевелились, задвигались, Матрена поспешила за печку, участковый сгреб со стола амулет, нахлобучил шапку, проковылял к двери.
– Счастливо оставаться, Матрена!
– И тебе счастливо, касатик!
В сельских клубах Угорь не бывал давным-давно. Он бы и сегодня не попал, но нигде не мог найти участкового оперуполномоченного лейтенанта милиции Денисова. Кабинет был закрыт, да Угорь и не рассчитывал, что Федор Кузьмич до позднего часа сидит на работе. И дома его не оказалось. Супруга Денисова Людмила, беспечно, на взгляд Евгения, отнесясь к расспросам постороннего человека, сообщила, что вроде бы планировал участковый заглянуть в клуб, где нынче собиралась по какому-то поводу сельская молодежь.
Приведя себя в порядок в «предбаннике» – то есть сбив снег с ботинок и пригладив волосы, – Угорь потянул дверь, из-за которой доносились возбужденные радостные голоса. Кажется, уговаривали кого-то спеть, а тот – не кривляясь, а действительно смущаясь – отказывался. В ту самую минуту, когда Евгений возник на пороге, молодой человек наконец сдался
– Здравствуйте! Я Зина, заведующая клубом. Вы по делу, товарищ?
Заверив ее, что он вовсе не по делу, Угорь жестом предложил послушать гитариста. Тот, внимательно проследив за общением Зины с Евгением и поняв, что может продолжать, вновь провел пальцами по струнам и запел. Правда, оперативник был уверен, что минутой ранее парень планировал исполнить совсем другую песню, а теперь вдруг передумал. Он начал медленно, вполголоса и так, будто решил поведать всем крайне интересную историю:
Один солдат… на свете жил…И, брякнув по струнам чуть сильнее, чем следовало, продолжил озорно и ритмично:
Красивый и отважный,Но он игрушкой детской был —Ведь был солдат бумажный.Он переделать мир хотел,Чтоб был счастливым каждый,А сам на ниточке висел —Ведь был солдат бумажный.Он был бы рад – в огонь и в дым,За вас погибнуть дважды,Но потешались вы над ним —Ведь был солдат бумажный.Не доверяли вы емуСвоих секретов важных.А почему? А потому,Что был солдат бумажный.А он, судьбу свою кляня,Не тихой жизни жаждалИ все просил: «Огня, огня!» —Забыв, что он бумажный.В огонь? Ну что ж, иди! Идешь?И он шагнул однажды.И там погиб он ни за грош —Ведь был солдат бумажный. [6]6
Булат Окуджава «Песенка о бумажном солдатике».
Вокруг все захлопали, загомонили, и Евгений не сразу понял, что ему, наверное, тоже нужно аплодировать – для конспирации. Песня произвела на него большое и не слишком приятное впечатление. Вернее, не сама песня – ее он знал и любил, много раз слышал и в авторском исполнении – на грампластинке, и на дружеских посиделках с другими оперативниками в области. Его поразило то, какие интонации использовал нынешний исполнитель: поначалу легкомысленные, потом настороженные, тревожные, затем досадливые, надрывные – все как полагается. Но чем дальше, тем больше ощущалось Евгением некое презрение, подтрунивание, издевка…
«Вот ты какой, Николай Крюков! – оторопело думал Угорь, разглядывая парня. – Стало быть, понял, кто я такой? И, поняв, вот такое ко мне отношение выразил?!»
Крюков так же открыто оценивал дозорного, прищурившись и едва заметно улыбаясь.
– Вам понравилось? – ревниво уточнила у оперативника Зина. – Здорово, правда? Что же вы стоите? Проходите, садитесь! А вы из… – Она примолкла, предлагая Евгению самому закончить, из какой организации он прибыл с визитом в сельский клуб Светлого Клина.