Убивец
Шрифт:
Иду за ним... и слов у меня супротив его, душегуба, нету, и сил моих нету противиться. "Согреши, говорит, познаешь сладость покаяния..." Больше не помню. Подошли мы вплоть к кошовушке... Он стал обок. "Начинай, -говорит.
– - Сначала бабу-то по лбу!" -- Глянул я тут в кошовку... Господи боже! Барыня-то моя сидит, как голубка ушибленная, ребяток руками кроет, сама на меня большими глазами смотрит. Сердце у меня повернулось. Ребятки тоже проснулись, глядят, точно пташки. Понимают ли, нет ли...
И точно я с этого взгляду от сна какого прокинулся. Отвел глаза, подымаю топор... А самому страшно: сердце
Рассказчик тяжело перевел дух.
– - Что же после?
– - спросил я, видя, что он замолк и задумался...
– - Ась?
– - откликнулся он.
– - Да после-то? Очнулся я, смотрю: скачет к нам Иван Захаров на вершной, в руках ружье держит. Подскакал вплоть; я к нему... Лежать бы и ему рядом с Безруким, уж это верно, да, спасибо, сам догадался. Как глянул на меня, -- повернул коня да давай его ружейным прикладом по бокам нахлестывать. Тут у него меренок человеческим голосом взвыл, право, да как взовьется, что твоя птица!
Опомнился я вовсе. Не гляжу на людей... Сел на козлы, коней хлеснул... ни с места. Глядь, а серый конек все поперек дороги стоит. Я про него и забыл. Вот ведь, дьявол, как был приучен! Перекрестился я. Видно, думаю, животину дьявольскую тут же уложить придется. Подошел к коньку: стоит он, только ухми прядет. Дернул я за повод, упирается. Ну, говорю, выходи, барыня, из кошовки, как бы не разнесли кони-то с испугу, потому что он вплоть перед ними стоит. Барыня, что твой ребенок послушный, выходит... Ребята повылезли, к матери жмутся. Страшно и им, потому место глухое, темное, а тут еще я с дьяволами с этими вожжаюсь.
Спятил я свою тройку, взял опять топор в руки, подхожу к серому.
– Иди, говорю, с дороги, -- убью! Повел он ухом одним. Не иду, мол. Ах ты! Потемнело у меня в глазах, волосы под шапкой так и встают... Размахнулся изо всей силы, бряк его по лбу... Скричал он легонько, да и свалился, протянул ноги... Взял я его за ноги, сволок к хозяину и положил рядом, обок дороги. Лежите!..
– - Садитесь!
– - говорю барыне. Посадила она младших-то ребят, а старшенького-то не сдюжает... "Помоги", -- говорит. Подошел я; мальчонко-то руки ко мне тянет. Только хотел я взять его, да вдруг вспомнил...
– - Убери, говорю, ребенка-то подальше. Весь я в крови, не гоже младенцу касаться...
Кое-как уселись. Тронул я... Храпят мои кони, не идут... Что тут делать? "Посади-ко, -- говорю опять, -- младенца на козлы". Посадила она мальчонку, держит его руками. Хлеснул я вожжой, -- пошли, так и несутся... Вот как теперь же, сам ты видел. От крови бегут...
На утро доставил я барыню в управу, в село. Сам повинился. "Берите меня, я человека убил". Барыня рассказывает все, как было. "Он меня спас", говорит. Связали меня. Уж плакала она, бедная. "За что же, говорит, вы его вяжете? Он доброе дело сделал, моих ребят от злодеев защитил". Видит, что никто на ее слова внимания не берет, кинулась ко мне, давай развязывать сама. Тут уж я ее остановил...
– - Брось, говорю, не твое дело. Теперь уж дело-то людское да божье. Виноват ли я, прав ли, -- рассудит
– - "Да какая же, говорит, может быть вина твоя?" -- Гордость моя, отвечаю. Через гордость я и к злодеям этим попал самовольно. От миру отбился, людей не слушался, все своим советом поступал. Ан вот он, свой-то совет, и довел до душегубства...
Ну, отступилась, послушалась меня. Стала уезжать, подошла ко мне прощаться, обняла... "бедный ты!.." Ребяток обнимать заставляет.
– - Что ты?
– - говорю.
– - Не скверни младенцев. Душегуб ведь я...
– - Опасался, признаться, что детки и сами греха моего забоятся. Да нет, поднесла она маленьких, старшенький сам подошел. Как обвился мальчонке вокруг шеи моей ручками, -- не выдержал я, заревел. Слезы так и бегут. Добрая же душа у бабы этой!.. Может, за ее добрую душу и с меня господь греха моего не взыщет...
– - Если, -- говорит она, -- есть на свете сколько-нибудь правды, мы ее для тебя добудем. Век тебя не забуду!
– - И точно не забыла. Сам знаешь суды-то наши... волокита одна. Держали бы меня в остроге и по ею пору, да уж она с мужем меня бумагами оттуда добыли.
– - А все-таки держали в остроге?
– - Держали, и даже порядочное время. Главная причина -- через деньги. Послала мне барыня денег полтысячи и письмо мне с мужем написали. Как пришли деньги эти, и сейчас мое дело зашевелилось. Приезжает заседатель, вызвал меня в контору. "Ну, говорит, дело твое у меня. Много ли дашь, я тебя вовсе оправлю?"
Ах ты, думаю, твое благородие!.. За что деньги просит! Суди ты меня строго-настрого, да чтоб я твой закон видел, -- я тебе в ноги поклонюсь. А он на-ко!
– - за деньги...
– - Ничего, говорю, не дам. По закону судите, чему я теперича подвержен.
Смеется.
– - Дурак ты, я вижу, говорит. По закону твое дело в двух смыслах выходит. Закон на полке лежит, а я, между прочим, -- власть. Куда захочу, туда тебя и суну.
– - Это, мол, как же так выйдет?
– - А так, говорит. Глуп ты! Послушай вот: ты в этом разе барыню-то с ребятами защитил?
– - Ну, мол, что дальше-то?
– - Ну, защитил. Можно это к добродетели твоей приписать? Вполне, говорит, можно, потому что это доброе дело. Вот тебе один смысл.
– - А другой, мол, какой будет?
– - Другой-то? А вот какой: посмотри ты на себя, какой ты есть детина. Вот супротив тебя старик -- все одно как ребенок. Он тебя сомущать, а ты бы ему благородным манером ручки-то назад да к начальству. А ты, не говоря худого слова, бац!.. и свалил. Это надо приписать к твоему самоуправству, потому что этак не полагается. Понял?
– - Понял, говорю. Нет у вас правды! Кабы ты мне это без корысти объяснил... так ли, этак ли, -- я б тебе в ноги поклонился. А ты вот что! Ничего тебе от меня не будет.
Осердился он.
– - Хорошо же, мол. Я тебя, голубчика, пока еще суд да дело, в остроге сгною.
– - Ладно, говорю, не грози.
Вот и стал он меня гноить, да, вишь ты, барыня-то не отступилась, нашла ходы. Пришла откуда-то такая бумага, что заседатель мой аж завертелся. Призвал меня в контору, кричал, кричал, а наконец того взял, да в тот же день и отпустил. Вот и вышел я без суда... Сам теперь не знаю. Сказывают люди, будут и у нас суды правильные, вот я и жду: привел бы бог у присяжных судей обсудиться, как они скажут.