Убить волка

Priest P?

Поздней зимой на северо-западе стоял жгучий мороз, но Гу Юнь едва не вспотел в холодной броне и в итоге слушал без интереса, выхватив лишь некоторые фразы из послания.

Хорошо, что обычно воля Ли Фэна соответствовала направленным ему военным сводкам, а все остальное — лишь возвышенное пустословие. Можно было слушать не очень внимательно.

Гу Юнь пришел в себя, когда генералы хором поблагодарили государя и поднялись на ноги.

Вообще говоря, в подобных случаях самый высокопоставленный офицер должен был сделать шаг вперед, взять слово и с

гордостью подчеркнуть, как же он счастлив служить своей отчизне и народу. Только тогда воля императора считалась объявленной, и все остальные наконец могли разойтись по своим делам.

Поскольку Гу Юнь вдруг таинственным образом утратил дар речи, все, следуя протоколу, замерли на своих местах. Присутствующие генералы Черного Железного Лагеря обменивались растерянными взглядами, пытаясь понять, что же еще Аньдинхоу собирается добавить к столь пространному императорскому посланию.

Заметив повисшую вокруг него тишину, Гу Юнь наконец понял, что потерял лицо при посторонних. Проигнорировав косые взгляды, он с загадочным выражением лица расплывчато произнес:

— Ах, Его Величество так добр, ведь это наш долг. Старина Хэ, распорядись организовать небольшое пиршество в честь приезда Его Высочества принца Янь-вана... Пусть это будет что-нибудь простенькое. Тут все свои. Остальным стоит поторопиться и закончить инвентаризацию полученных припасов до наступления темноты. Почему это вы до сих пор здесь? Вам, что, заняться больше нечем?

Генералы благоговели перед своим невозмутимым маршалом — восхвалял ли он их или бранил, — так что один за другим покинули шатер. В Черном Железном Лагере у каждого были свои обязанности, и в целом тот славился высокой эффективностью — в мгновение ока все разошлись.

Наконец в маршальском шатре гул человеческих голосов, напоминающий клокотание кипящего котла [1], стих. Гу Юнь вздохнул с облегчением. Чан Гэн настолько пристально за ним следил, что под его внимательным взглядом трудно было даже голову повернуть.

Интересно,, Чан Гэн действительно исхудал или просто в плаще на лисьем меху казался тоньше?

Ему вспомнились признания Холуна и барышни Чэнь, сделанные по пути сюда. Впервые в жизни Гу Юнь не знал, с чего начать разговор. Пусть сердце его и переполняли чувства, выражение лица оставалось непроницаемым, и из-за этого противоречия он в целом казался спокойным и равнодушным.

— Подойди, дай мне на тебя посмотреть, — Гу Юнь сказал это таким тоном, будто они буквально недавно расстались.

Чан Гэн не понимал, что у него на уме, поэтому дал волю своему бурному воображению и занервничал.

За последние полгода Янь-ван наделал немало шума в столице. Пока он точно не знал, достигли ли слухи приграничных земель, и не мог даже предположить, как Гу Юнь отреагирует, если узнает про его деяния. Когда Гу Юнь уезжал из столицы, у них были натянутые отношения. Теперь же, после длительной разлуки, они напоминали пузатый сосуд, в спешке закопанный глубоко в землю до того, как вино успело созреть...

Всего за несколько коротких шагов сердце Чан

Гэна уподобилось беспокойно крутящемуся калейдоскопу — бесполезно было даже пытаться описать, на что это могло походить.

Он никак не ожидал, что Гу Юнь вдруг протянет руку и заключит его в объятия.

Руки маршала от плеч до костяшек скрывала легкая броня, поэтому объятия его были ужасно крепкими. Кончики его пальцев были холоднее выстывшего на ледяном ветру металла. Несмотря на меховой плащ, казалось, что мороз пробрал Янь-вана до костей. От неожиданного проявления заботы он растерялся и задрожал.

Гу Юнь расслабленно прикрыл глаза и двумя руками обнял его еще крепче, уткнувшись лицом в меховой ворот. В нос ударил запах успокоительного, уже неотделимый от Чан Гэна. Кажется, за время их разлуки этот запах стал еще сильнее.

На протяжении двадцати лет Кость Нечистоты подобно пиле терзала плоть и врезалась в кости этого человека. Сердце Гу Юня сжималось от боли, но он никак не решался заговорить о том, что узнал от Чэнь Цинсюй, вслух. С самого детства Чан Гэн отличался невероятным упрямством и ни с кем ничем не делился, полагая, что легче до рассвета пролежать без сна, чем открыть правду.

Если человек предпочитал скрывать рану, чтобы никто ее не заметил, то вынудить его отнять руки было не заботой, а сродни удару ножом.

— Цзыси, — голос Чан Гэна звучал неестественно, словно сам не понимал, что несет. — Если ты продолжишь так крепко меня обнимать, я...

Гу Юнь с трудом сумел совладать со своими чувствами, судорожно сглотнул и рассеянно приподнял бровь:

— Хм?

Чан Гэн промолчал, не решаясь заговорить.

Его Высочество Янь-ван, известный своим даром красноречия, крайне редко не находил слов. Гу Юнь рассмеялся и протянул руку, чтобы погладить лисий мех.

— Пошли немного прогуляемся.

Так плечом к плечу они вышли из маршальского шатра. Зимние ветра за пределами крепости разили точно нож. Знамя развевалось и напоминало птицу Пэн [2], расправившую крылья. Безоблачное небо было бездонным, а земля — бескрайней. Длинной веренице повозок с припасами не было конца. Из-за того, что война велась на всех четырех концах страны, ресурсы истощились до предела. Никто уже и не помнил, когда последний раз поступала такая большая партия.

Гу Юнь остановился, чтобы полюбоваться, и вздохнул:

— Повсюду полная неразбериха, сложно было наладить поставки в таких условиях?

— Пока это все, что мне удалось достать, потом еще что-нибудь придумаю, — ответил Чан Гэн. — Теперь ведь указ «Чжан» отменили. Так что уже в этом месяце к институту Линшу присоединятся еще несколько производителей брони. По всей стране призывают на службу достойных людей: любой человек, имеющий значительные успехи в области изготовления брони и механизмов, вне зависимости от происхождения, может вступить в институт Линшу. Господин Фэнхань клятвенно заверяет, что в этом западном морском чудище нет ничего пугающего. Дайте ему немного времени, и он сумеет изготовить такое же.