Убить волка

Priest P?

Веселая улыбка на лице Гу Юня постепенно исчезла.

— Не знай я этого, я что, решу, что ты настолько осмелел и так быстро побежал в юго-западное хранилище, чтобы принести туда немного еды? Я дам тебе еще один шанс — скажи то, чего я не знаю.

Гэфэнжень Черного Железного Лагеря гудел рядом с ухом Цзинсюя. При малейшем движении тот чувствовал пугающий холод металла. Он также знал, что достаточно малейшего движения пара, и лезвие разрежет его голову подобно овощу. Гу Юнь был холоден и беспощаден — если Цзинсюй продолжит упрямиться, это

приведет к тому, что его голова упадет на покрытую пылью землю и ничем не будет отличаться от голов других разбойников.

— Что маршал хочет знать? — сдался Цзинсюй.

Гу Юнь помахал рукой, лезвие гэфэнжень убрали чуть в сторону от головы Цзынсюя:

— Я хочу знать, кто служил связующим звеном после того, как цзылюцзинь переправляли из Южного моря в Великую Лян. Кто приказал тебе в частном порядке запасать цзылюцзинь и хранить оружие? Кто придумал эту схему, позволив вам использовать этих змеев, чтобы запутать меня, чтобы воспользоваться этой возможностью и занять юго-западное хранилище?

Цзинсюй крепко стиснул зубы.

— На твоем месте я бы так самоотверженно не отказывался от своей жизни, чтобы защитить этого человека, — Гу Юнь неожиданно сделал шаг вперед и понизил голос: — Посмотри на секретные проходы с шестьюдесятью четырьмя выходами позади тебя. Вы, разбойники, которым нечего делать, могли бурить там в любое время, когда пожелаете, даже боги не смогли бы перевернуть эту землю, чтобы выкопать всех вас... Кто побудил тебя собрать основные силы трех гор вместе? Это чтобы мы смогли выловить всех за один заброс сети [5], а?

Гу Юнь был мастером в том, чтобы менять местами верх и низ, черное и белое. В этой жизни он достиг совершенства в трёх вещах: литературном искусстве, мастерстве битвы и обмане. Нелогичные слова могли стать невероятно убедительными, когда они исходили из его уст. Более того, при внимательном обдумывании не было ничего нелогичного в том, что он только что сказал и что заставило спину Цзинсюя покрыться холодным потом.

Гу Юню понадобилось больше времени, чтобы допросить разбойников, чем Чан Гэну — найти своих товарищей. Незадолго до того, как Чан Гэн вернулся и прежде, чем он смог подняться на холм, его уже остановили солдаты Черного Железного Лагеря. Молодой солдат искренне повторил именно то, что ему было приказано сказать:

— Ваше императорское Высочество, маршал приказал вам сначала немного отдохнуть здесь.

Чан Гэн, похоже, не удивился. Ничего не спрашивая, он покорно начал ждать в этом месте.

В эти годы, хотя Чан Гэн и не мог видеть Гу Юня собственными глазами, он со старым генералом Чжуном изучал каждую битву, в которой Гу Юнь когда-либо сражался, изучал изменения его позиции в политике, начиная с того момента, когда он унаследовал звание Аньдинхоу от прошлой династии, и до настоящего времени; даже его почерк — если Чан Гэн теперь попадет в кабинет Гу Юня и возьмет какие-нибудь старые заметки, то он в целом сможет сказать, в каком возрасте Гу Юнь написал это письмо.

Это

помогло ему понять Гу Юня гораздо больше, чем если бы он был рядом с ним, слушая, как он целыми днями напролет бахвалится словно "северо-западный цветок".

Видя нерешительность в глазах Гу Юня, Чан Гэн смог понять, что тот намеревался допрашивать силой, и более того — не хотел, чтобы Чан Гэн был свидетелем этого. До сих пор Гу Юнь инстинктивно хотел сохранить свой вечно хрупкий образ "любящего отца" перед Чан Гэном.

Чан Гэн не возражал против этого, напротив, он очень дорожил этой хрупкой любовью, о которой ифу не говорил вслух.

Из Яньхуэй в столицу за Чан Гэном последовали два человека —Гэ Пансяо и Цао Нянцзы. Теперь их звали Гэ Чэнь [6] и Цао Чуньхуа [7].

Гэ Чэнь в детстве был очаровательным пухленьким круглолицым мальчиком. Теперь, когда он повзрослел, его пухлое тело стало высоким, сильным и крепким. Если смотреть на него сверху вниз, можно было бы отнести к категории "великанов".

Но, к сожалению, если смотреть со стороны шеи вверх, то голову туда, казалось, поместили по ошибке — на ней было лицо с нежно-белой кожей, две мягкие детские щеки, очень похожие на тофу, и теряющиеся между ними короткий нос, розовенький ротик и маленькие узкие глазки. Не было ни одного из семи отверстий [8], которые бы не выдавали невинность и безобидность.

Изменения Цао Чуньхуа были гораздо более радикальными. Как бы он ни думал в своем сердце, он не мог остановить взросление своего тела. Было очень сложно сохранять такую же безупречную внешность, какая была у него в юности. У него не оставалось другого выбора, кроме как признать, что он действительно отвратительный мужчина, и изменить одежды обратно на мужские. И даже тогда он все равно колебался и выбрал себе имя "Цао Чуньхуа" — кроме него самого, никто не мог сказать, чем "Чуньхуа" отличается от "Нянцзи".

— Почему мы не можем поехать? — спросил Цао Чуньхуа, разминая шею. — Я не видел своего Аньдинхоу несколько лет, последние несколько дней я не мог заснуть.

Чан Гэн мрачно посмотрел на него и мысленно взмахнул кистью, одним росчерком оставляя метку рядом с именем Цао Чуньхуа. Он постоянно ждал момента, когда этот человек произнесет "мой Аньдинхоу" в общей сложности пятьдесят раз. Тогда Чан Гэн его изобьет.

Все еще ничего не подозревающий и совершенно бессовестный Цао Чуньхуа спросил еще раз:

— Старший брат, на этот раз, возвращаясь в столицу, ты унаследуешь свой императорский титул? Я слышал, что бывший император приготовил для тебя поместье Яньбэй, тогда ты съедешь в будущем, или ты все еще будешь жить в поместье Аньдинхоу?

Чан Гэн вздрогнул, а затем горько улыбнулся:

— Это будет зависеть от того, захочет ли Аньдинхоу видеть меня там или нет.

Сейчас, оглядываясь назад, в свое прошлое, Чан Гэн даже представить себе не мог, как ему удалось набраться смелости и сбежать из поместья своего ифу, бросить Гу Юня.