Убить Троцкого

Маслиев Юрий Константинович

Тут же промелькнула в сознании фраза его сэнсэя Митихаты: «Суп мести нужно есть холодным».

Буквально взлетев, Михаил легким ударом ребра ладони по сонной артерии отключил сиплого, зашвырнул его за диван, затем, кинувшись на второй этаж, в считаные секунды разделался с шарившими в кабинете отца и не ожидавшими нападения бандитами, сломал одному позвоночник, другому – шею, а третьему – проломил грудную клетку. Подхватив падающий наган из рук умирающего врага, Михаил прыжком через перила оказался у входной двери, из-за которой уже слышались шаги. В открывшейся двери вначале показалось ведро с бензином, а потом и Семен.

Приложив

палец к своим губам, а наган к голове этого «мастодонта», Михаил, узнав в Семене угрожавшего ему моряка, произнес:

– Тихо. Хочешь жить – сделай так, чтобы водитель зашел в дом, – и продолжил: – Кто еще остался во дворе?

– Н-н-ник-к-кого, – заикаясь от нахлынувшего ужаса, севшим от страха голосом произнес Семен.

– Тогда зови этого, – Михаил кивнул головой в сторону входной двери и больно ткнул дулом нагана в морду бандита, исцарапав ему висок.

Семен выглянул в открытую дверь и крикнул:

– Сергей Иванович, вас товарищ Курносов зовет.

Водителя Михаил пристрелил без слов, прямо на пороге гостиной; потом, направив наган на ползающего на четвереньках Семена, сказал:

– Это ты хочешь жить, я же этого не хочу, – и спустил курок.

Затем, спеленав начинавшего приходить в себя сиплого, с подходящей ко внешности фамилией Курносов, он позволил себе оглядеться. Возле ножки рояля, поджав под себя натруженные руки, скорчившись, лежала с запекшейся стреляной раной в голове баба Мотя…

Вспомнив слова Свиридова «с остальными разберетесь без меня», Михаил в предчувствии горя, которое могло «опрокинуть» его психику, выстроил в своей душе и сознании стену, которая отделяла его прошлое от настоящего, и прошептал:

– Суп мести нужно есть холодным.

Суп мести нужно есть холодным, – шептал он, поправляя бесстыдно задранную юбку на мертвой сестре.

Суп мести нужно есть холодным, – рычал он, вынимая бутылку, которая была между обнаженных ног мертвой матери.

Суп мести нужно есть холодным, – кричал он в небо, роя могилы и закапывая, без отпевания, самых близких и родных ему людей. И не скупая мужская слеза, а рыдания сотрясали его сильное тело.

И только после того, как он замаскировал в лесу автомобиль, отогнал на заимку к леснику семерых коней, трое из которых принесли на себе чекистов, только после того, как определил в камеру тайника Курносова, приковав его цепями к стене, – только после этого он, помывшись и переодевшись, поджег родной дом, оскверненный врагами.

Положив на раны бальзам, приняв лекарства, приготовленные по древнекитайским рецептам, Михаил позволил себе забыться во сне, забравшись в тайник склепа и прошептав в очередной раз поговорку:

– Суп мести нужно есть холодным…

Проснувшись через сутки, Михаил почувствовал себя гораздо лучше. Китайский бальзам и успокаивающе-тонизирующие лекарства буквально творили чудеса – раны на груди и голове начали затягиваться; раны души вместо испепеляющего взрыва горели равным пламенем ненависти, которое можно было погасить, заплатив всем по счетам, а счета эти были у него очень большие и тянулись до Москвы. Михаил решил отыскать законспирированного руководителя комиссии по экспроприации.

«Нет, отец, – мысленно спорил он, – ты неправ. И когда я вытащу тебя из Чека, ты убедишься в том, что война эта – все-таки наша. И вести ее нужно беспощадно…»

Хорошо зная

анатомию и расположение различных болевых точек на теле человека, Михаил быстро, с холодной азиатской жестокостью, «погасил» волю к сопротивлению, как оказалось, московского эмиссара Курносова. Превратил его в скулящее и трясущееся от страха животное, уже не боящееся смерти, а боящееся самой жизни – настолько ужасны и длительны были пытки, примененные к этому бандиту. Вырванные ногти, спиленные напильником зубы, избитые гениталии, вырванный глаз – все это оказалось самым малым в богатом арсенале восточных пыток, которые применил к своему врагу Михаил. Срезанная кожа лохмотьями висела на посыпанной солью спине Курносова… А понятия гуманности и прочих всепрощенческих христианских догм, выработанных в цивилизованном мире по отношению к поверженному врагу, гораздо меньше волновали теперь Михаила, чем они волновали бы, наверное, любого из диких воинов Чингисхана. Во главу угла для достижения цели он ставил сейчас холодную ненависть и рациональность, помноженную на умения, выработанные у него учителями и самой жизнью, выпытав (и перепроверив) при многократно повторяющихся допросах у Курносова расположение кабинетов и камер в здании харьковской Чека, систему охраны, возможные действия охранников и начальства в чрезвычайных обстоятельствах, систему передачи заключенных и множество других подробностей, необходимых ему.

Просчитав, что это животное в дальнейшем может оказаться полезным, Михаил оставил Курносову в камере воду и смазал лечебным бальзамом его раны. Далее он переоделся в форму одного из красноармейцев-чекистов, присвоил его документы и, взяв с собой ручной пулемет, отправился к леснику.

На заимке он запряг в докторские дрожки трех коней и, не медля более ни минуты, поскакал в город, в дороге обдумывая планы освобождения отца, захват председателя харьковской Чека Свиридова, а также дальнейшие действия в Москве.

В Харькове он сразу же направился на окраину, к скромному особнячку Саши Блюма, чья семья уже давно уехала за границу.

Распахнув ворота, Михаил загнал коней с дрожками во двор и, бросив поводья, поднялся на крыльцо, куда уже вышел встречать его Сашка.

Беда, как говорится, не ходит одна. В прихожей у Блюма сидел растерянный Женя, поведавший об аресте своего отца. Причиной ареста послужило побоище, учиненное ребятами в трактире. Один из чекистов узнал Женю, но ему удалось скрыться, а отца вчера в госпитале арестовали, обвинив в сопричастности к белому подполью.

– Что делать? – бормотал он, с надеждой глядя на Михаила, по привычке ожидая от него помощи. Но, услышав о страшной трагедии, произошедшей в Светлом, Женя сник еще больше. Он чувствовал свою вину, считая, что отец пострадал из-за него.

Михаил, в голове которого по пути в Харьков уже созрел примерный план действий, где не имело принципиального значения – освободить одного или же двух заключенных, приказал ребятам подождать его. Здесь он, как всегда было в детские годы, взял инициативу в свои руки. Его руководство, несмотря на младший, в сравнении с ребятами, возраст, принималось всегда как само собой разумеющийся факт. Михаил отправился к матери Лопатина, передал ей крупную сумму денег и, не дав времени на сборы, усадил в ближайший проходящий поезд, направив в Москву, где у Лопатиных жили родственники, и пообещал сделать все возможное для освобождения ее мужа.