Убить Троцкого
Шрифт:
Даже в траурном одеянии (муж ее недавно погиб) Даша поражала красотой, свойственной молодым и очень здоровым людям. Глаза ее весело лучились, и вся ее порывистая фигура напоминала Мише юную, проказливую Дашу-курсистку.
Так, с повисшей на шее сестрой, придерживая ее за талию, Михаил вошел в прихожую, куда из залы стремительно выходила их мать. Увидев сына, Елена Андреевна, уронив руки, резко остановилась и, казалось, одними губами протяжно прошептала, делая паузы между словами:
– Сынок, живой, маленький мой… – и именно в этих коротких промежутках
Михаил, подхватив мать, прижав ее к себе, так никого и не отпустив, вошел в большой зал и не узнал его. Некогда элегантно-строгое убранство было нарушено: в камине догорали бумаги, везде в хаотическом беспорядке стояли баулы, в углу валялись пустые позолоченные картинные рамы и сваленные грудой книги.
Возле камина с папками в руках стоял сухопарый, костистый, хотя и постаревший, но все еще стройный отец. Есть люди, чьи лица в старости приобретают ту высокую утонченность, которая свойственна одухотворенным личностям, а глубокие морщины не портят, а напротив – отражают внутреннее благородство и силу характера. К этой категории породистых людей относился и Николай Михайлович Муравьев, который, ничем не выдав своей радости, бросил очередную папку в огонь и спокойно, еще сильным, сочным голосом произнес:
– Ты, как всегда, появляешься вовремя, сынок, – после чего подошел и, обняв сына, добавил: – Мы все очень ждали тебя, наконец-то…
Несмотря на холодность, свойственную отцу в проявлении чувств, по глазам, по тону, с каким были произнесены эти сухие слова, по последней фразе, по этому «наконец-то» – Михаил почувствовал всю силу отцовской любви к нему. И пронзительная нежность к сестре, к еще очень красивой и родной матери, к отцу – все это сжало его сердце, но, как всегда, стараясь подражать отцу в сдержанности, он спросил:
– Что-то случилось, папа?
– Если бы ты не приехал до завтра, нам пришлось бы уехать без тебя. Сейчас после дороги примешь баньку – благо она готова, как будто к твоему приезду специально подгадали – растопили. Побеседуем, а потом уже и поужинаем.
По устоявшейся традиции, женщин в семье Муравьевых не посвящали в те вопросы, которые, по мнению Муравьева-старшего, должны решать мужчины, оберегая их от жизненных невзгод и беря всю ответственность за благополучие семьи на себя. Это же касалось его профессиональной деятельности, в которой женщинам их семьи вообще не было места. Поэтому фраза отца – «побеседуем» – насторожила Михаила, ибо она означала очень серьезный, профессиональный разговор матерого разведчика с младшим коллегой.
Чтя традиции, Михаил ничем не выдал своей заинтересованности, только спросил:
– А где Митихата?
– Твоего сэнсэя я отправил во Францию уже года полтора назад. Он управляющий в нашем имении под Парижем, которое я приобрел еще до войны. Ну да ты в курсе… А из обслуги осталась одна баба Мотя, она у нас сейчас и швец, и жнец, и на дуде игрец. Так что ужин, по нынешним меркам, будет шикарным. Тем более что я вчера на охоте подстрелил русака… В общем, давай пошевеливайся, переодевайся, –
Переодевшись в пижаму и накинув на себя овчиный тулупчик, Михаил, по пути заметив хлопотавших в столовой мать и сестру, быстро прошел крытым переходом к бане, стоящей на берегу замерзшего пруда недалеко от особняка.
Отец уже поджидал его в предбаннике, распарив два широких дубовых веника.
– Иди грейся, – бросил Николай Михайлович, с удовольствием рассматривая не по юношески широкоплечую, литую, мускулистую, как у античных героев, фигуру сына. – Сейчас я посмотрю – не отвык ли ты от нашего пара.
Под этими словами отец подразумевал ту высокую температуру, которую редко кто, кроме Муравьевых, мог выдержать.
В парной Михаила шибанул в нос дух распаренной мяты, и от жаркого воздуха приятная дрожь прошла по телу. В ожидании он растянулся на верхней полке, расслабив все мышцы. Вскоре в парную заскочил отец, тоже высокий и крепкий, с двумя вениками в руках.
Распластав свое большое тело на горячих досках, сын отдался злостному рвению отца, который не жалел сил и охаживал его этими двумя широкими дубовыми вениками. Несмотря на суровую школу спартанского воспитания и четыре года жуткой войны, Михаил, не выдерживая жары, стал тихо покрякивать, не желая все же сдаваться и просить старика закончить экзекуцию.
Отец проводил ее со знанием дела, нагнетая раскаленный воздух вениками, слегка касаясь сына, и, когда казалось, жары уже невозможно выдержать, он умудрялся еще и в этот момент прикладывать веники к телу, чем заставлял его исторгать вопли боли и блаженства одновременно. Плеснув еще ковшик воды на каменку, которая выбросила пар, мгновенно исчезнувший в раскаленном помещении, Николай Михайлович еще интенсивней заработал вениками. При этом движения напоминали вращение винта аэроплана, перемежавшиеся с медленными взмахами, похожими на гипнотические пассы.
Подвывания сына его только подхлестнули, и он начал без жалости хлестать мощное багровое тело, отвечающее на каждый удар перекатывающейся мускульной дрожью.
В тусклом свете, падавшем через стекло в парную, распаренные красные тела отца и сына в облаках пара напоминали рубенсовскую картину, написанную в багровых тонах, – до такой степени их тела были насыщены жаром.
В последний раз приложив веник к спине сына, Николай Михайлович, лукаво ухмыляясь, произнес:
– Устал… Ты еще допарься, а я пойду прыгну в прорубь и отдохну.
Михаил, с трудом выдержав (из бахвальства) еще минуту-другую, пулей выскочил из парной и помчался к большой проруби в пруду, где уже плавал его отец. Тело, погрузившись в ледяную воду, казалось, зашипело, как шипит раскаленный металл во время закалки. Ощущение удивительной легкости, блаженства, беззаботности охватило все его естество. С веселыми криками, оглашающими наступившую тьму, они ныряли и плескались в ледяной воде, живя и наслаждаясь этим мгновением, не думая ни о войне, ни о революции, ни о проблемах, которые им предстояло решать.