Убить перевертыша
Шрифт:
Он усмехнулся, подумав об этом: с каких пустяков порой все начинается. Поистине, невелик нужен камень, чтобы вызвать лавину.
Заяц выскочил на дорогу внезапно, заставив резко нажать на тормоз и крутнуть руль. А дело было после дождя. Машину развернуло и бросило на дерево, растущее за обочиной. Очнулся он, когда его кто-то вытаскивал из горящей машины. Еще немного — там бы ему и остаться: сам видел, как рванул бензобак.
Человек, спасший его, был русским дипломатом, работавшим в посольстве в Дании, — Федор Кондратьев. Потом он не раз приезжал
И к этому курьеру, несмотря на все привезенные им, символы доверительности, Клаус вначале отнесся с подозрением. Пока тот не заговорил в точности как Федор Кондратьев…
А ведь знал, с самого начала знал, что добром не кончится эта дружба с русским дипломатом, который, как все дипломаты, конечно же, связан с разведкой. Знал, а все же втянулся в тайные игры. Сначала со своим спасителем, потом с его друзьями из ГДР.
Впрочем, втянулся — не то слово. Никто не втягивал, сам шел навстречу. По убеждению, которое состояло в том, что он, не симпатизируя ни коммунистам Москвы, ни социал-демократам Берлина, все же считал: в плане глобальной геополитики создание ГДР — в интересах немецкой нации. Через ГДР давняя идея культурного и экономического взаимопроникновения русских и немцев приобретала формы реальные, конкретные, осязаемые.
Защемило сердце. Клаус сходил на кухню, накапал в стакан своего сердечного, выпил. Постоял, прислушиваясь к себе, и, шаркая шлепанцами по жесткому паласу, пошел в спальню, где был нитроглицерин. Там попалась ему на глаза книжка "Deutsche und Russen. Tausend Jahre gemeinsame Geschichte" — "Немцы и русские. Тысяча лет совместной истории". Сунув таблетку нитроглицерина под язык, он сел к столу, положил книжку перед собой. Но не открыл, поскольку знал содержание почти наизусть.
Действительно, тысячу лет, никак не меньше, немцы и русские ищут контакты друг с другом. Случались, конечно, и конфликты. Но контактов-то было не в пример больше. Это двадцатый век поссорил народы. А до двадцатого века совместная история немцев и русских вовсе не являлась цепью военных споров. До двадцатого века ненависти между нашими народами не было и в помине. Столкновения редки, во всяком случае, не чаще, чем с другими соседями. Но были длительные эпохи плодотворных отношений, проникнутых взаимопониманием, даже симпатией.
Что же произошло с немецко-русскими отношениями в двадцатом веке? Прав этот курьер, кому-то надо было рассорить народы, разодрать Европу по русско-немецкому рубежу. Кому? Зачем? Не затем ли, чтобы отвести глаза немцев от Востока, чтобы раздробить Россию на куски? Целостная, она оставалась пространством, готовым принять интеллект, силы и средства германской нации. Раздробленное на куски, это пространство расклюют заморские стервятники. И немцев к нему, конечно же, не подпустят…
Нет, видно, уж ему не уснуть этой ночью. Клаус встал, подошел к окну. Тускло освещенная улица казалась вымершей. Аккуратные,
Одинокий пешеход, появившийся в конце улицы, нарушил эту картину вечного покоя, достойную кисти Каспара Давида Фридриха. Пешеход не был пьян, что объясняло бы его появление на улице в столь позднее время. Он шел прямо, присматриваясь к автомобилям. Остановившись возле одного из них, он открыл дверцу с правой стороны, по чему Клаус сделал вывод, что человек этот не немец, а, пожалуй, англичанин, — у их машин руль с правой стороны. Подождал, когда загудит мотор. Но проходили минуты, а мертвая неподвижность улицы все не нарушалась. Это было странно, но Клаус не стал ломать голову над загадкой, которая его не касалась, лег в постель, рассчитывая все же заснуть.
Клаус, однако, ошибался. Появление ночного гуляки в столь неурочный час имело к нему прямое отношение.
Человек сел не за руль, как думал Клаус, а на соседнее сиденье, звучно зевнул и спросил:
— Выпить есть?
Другой человек, сидевший слева, за рулем, достал из-под сиденья большую бутылку.
— Немного вермута.
— Тут же его чуть!
— Остальное вылакал наш клиент. Еще прошлой ночью.
— Не трепись, Ганс. Сам, небось.
— Я, конечно, помогал. Как иначе, Густав!
— Надо было купить. Знал, что ночь придется дежурить.
— Откуда же я знал?
— Ладно, докладывай.
— Чего докладывать? Спит наш клиент на мягкой перине. Сам видишь. — Он со злостью ткнул пальцем в приборный щиток, на котором изредка вспыхивал розовый огонек.
Они помолчали, тупо наблюдая за импульсами сигналов.
— Выпить охота! — Густав снова зевнул и вдруг оживился: — Слушай, тут бензоколонка недалеко, сбегай за пивом. А может, и еще чего прихватишь.
— Давай скатаем на машине.
— Место займут.
— Кто? Пусто вокруг.
— Мало ли что пусто. А стоит отъехать, как тут же и займут. Принцип вредности. Проверено.
Вылезать из машины Гансу не хотелось. Не приперся бы Густав, продремал бы до утра. Но вылезать все же пришлось: при Густаве не поспишь, а если не спать, то как без выпивки?..
Вернулся он скоро: Густав не успел даже задремать под усыпляющее пиканье «маяка».
— Ушел! — выдохнул Ганс, рванув дверцу машины.
— Кто?
— Клиент. Уехал еще вечером.
— С чего ты взял?
— Таксист только что вернулся. В Бремен отвозил.
— Именно его?
— Русского отвозил. Кто еще тут русский?
— А "маяк"? — Он потрогал все моргающую холодную пуговку на приборной доске.
— Что «маяк»? Оставил книжку, а сам ушел. А мы, дураки, сидим, уши развесили. Давай радируй, пускай ищут там.
Густав тяжело вылез из машины, посмотрел на часы.
— Успеем радировать. Пошли.
— Куда?
— Туда! — рявкнул Густав, махнув рукой в сторону дома.