Убить демократа
Шрифт:
– - Я сказал, что он не сдал ни одного нелегала, резидента. По причинам совсем не идеологическим. А этих... Да, престижу партии был нанесен серьезный урон. Вы и сейчас осуждаете его за это?
– - А вы?
– - быстро спросил Шишковец.
Андрей Андреевич был крупным сорокалетним мужиком уральской закваски, начинал в Свердловске, во время горбачевской травли своего уральского шефа поддержал Ельцина без всяких расчетов и задних мыслей, активно проявил себя, будучи депутатом Верховного Совета РСФСР, и после путча 1991 года неожиданно для многих, в том числе
российском правительстве. Он был острым полемистом, опыт митингов, предвыборных собраний и парламентских зубодробительных стычек укрепили его веру в себя. Не прошло даром и его пребывание на вершинах властных структур. Однако сейчас Андрей Андреевич ощущал, что ему трудно разговаривать с этим Профессором, который на самом деле был никаким не профессором; он все время чувствовал какую-то принижающую его властность и даже снисходительность в
тоне собеседника, в неспешных длиннотах, которые позволял себе Профессор, даже во взглядах, которые он бросал исподлобья, поднося ко рту чашку кофе. И потому вопрос Шишковца прозвучал резче, чем того требовали обстоятельства,
– - ему просто нужно было переломить психологический настрой разговора, и тема давала для этого удачный повод.
Да, давала. Шишковец был связан с КПСС только формально: был, состоял, участвовал. Как все. И не более того. Он не сделал никакой партийной карьеры, хотя связи отца, второго секретаря обкома, давали ему такую возможность. Всего, чего он в жизни добился, он добился сам. В отличие от
Профессора, который всю жизнь просидел в КГБ и внешнеполитическом отделе ЦК и лишь в финале драматических событий августа 1991-го предпринял какие-то меры для блокирования частей КГБ, подготовленных для штурма Белого дома. Что это были за меры, Шишковец не знал, о таких вещах не принято было расспрашивать, но президент очень высоко ценил Профессора и прислушивался к его мнению даже тогда, когда ни к кому не прислушивался. И все-таки нужно
было поставить этого старого грифа на место. Поэтому Шишковец повторил:
– - А вы?
– - Я был уверен, что он сделал благое дело, -- добродушно, как говорят о погоде, ответил Профессор.
– - Во-первых, сэкономил стране миллионы долларов, которые мы скармливали этим дармоедам, то есть дружественным
компартиям. Во-вторых, дал возможность Интерполу, ЦРУ и "Моссаду" ликвидировать самые опасные гнезда международного терроризма, которые создавались под видом центров национально-освободительного движения.
И не столько его слова, сколько этот благодушный тон окончательно вывел Шишковца из себя.
– - Благое дело, говорите? Прекрасно! Вы были в этом уверены? Прекрасно! Есть только один вопрос: как вы были в этом уверены -- вслух или про себя?
– - Я доложил о своих соображениях Юрию Владимировичу Андропову. В то время он возглавлял КГБ. Он согласился со мной.
– - Как?!
– - вырвалось у Шишковца.
– - Вы доложили Андропову, и он...
– - Да, он согласился со мной. И информировал о моем докладе кое-кого из секретарей ЦК. К сожалению,
– - Погодите, погодите! Вы хотите сказать, что Андропов уже тогда...
– - Я не хочу его ни хвалить, ни ругать. Но он был профессионалом. И уже тогда понимал, что нужно немедленно что-то предпринимать, если мы не хотим того положения, которое имеем сегодня. И какое будем иметь завтра.
– - Какое же положение мы будем иметь завтра?
– - сдерживаясь, поинтересовался Шишковец.
– - Чтобы поговорить об этом, я и попросил вас прервать свое общение с дочерью и срочно приехать сюда. И для начала послушать эту пленку. Но прежде хочу закончить тему. Так вот, полковник не сдал ни одного нелегала, хотя знал практически всех. Это было его условием. Мы не трогаем его семью, а он
не мешает работать нам. Он и сегодня может провалить всю нашу сеть от Европы до Канады. Он свои условия выполнил. Мы своих, к сожалению, нет. Его жена, пятнадцатилетний сын и мать погибли в автомобильной катастрофе. Это было около десяти лет назад. Я был резко против такого решения.
– - И после этого...
– - Он продолжал держать слово. Он понимал, что ребята, разведчики, тут ни при чем и что решение принимал не я. Не знаю, как бы я поступил на его месте. Право, не знаю. Хочу надеяться, что так же. Но не очень в этом уверен...
– - Почему он вообще решил уйти на Запад?
– - Ему не нравилась ползучая реабилитация Сталина, которая происходила в стране. Вся его семья погибла в ГУЛАГе. Решающим стало вторжение наших войск в Чехословакию. Пражская весна, если помните. Он был в составе группы, которая арестовала Дубчека и членов его правительства и доставила в их Москву. Что я всем этим хочу сказать? Только одно. Полковник -- человек, слову которого можно верить. И если он говорит: это серьезно -- это действительно серьезно. Теперь вы разрешите мне включить запись?
– - Включайте. Впрочем, еще секунду. Почему вы называете его полковником? Насколько я знаю, он разжалован, лишен всех наград и заочно приговорен к смертной казни. Приговор не был отменен, просьбы о помиловании
не поступало. Какой же он полковник?
Профессор улыбнулся:
– - Вот вы -- политик. Если вас завтра назначат дворником, вы перестанете быть политиком? Нет. Просто вашей аудиторией будет не Госдума, а метлы и мусорные баки. Можно человека разжаловать, можно расстрелять. Но если он по духу своему полковник, а особенно полковник-разведчик, им он и
останется. Даже мертвый. Из этой же категории и полковник Аарон Блюмберг. Это у него сейчас такая фамилия.
– - А настоящая?
– - Арон Мосберг. Это одна из самых старых и уважаемых чекистских фамилий. Отец и мать Арона были расстреляны, сам он воспитывался в специнтернатах для ЧСИР. Знаете эту аббревиатуру? Член семьи изменника Родины. У него могла быть блестящая карьера в КГБ. Просто феерическая. Он был самым молодым полковником в истории советской разведки. Но он выбрал другой путь. И я сейчас даже не могу сказать: к сожалению или к счастью.