Убежища
Шрифт:
Урс лежал на боку, животом к двери сторожки. Бенедикт со скрипом согнул колени, а его друг остался стоять. Белая сухая пена на морде; большие пузыри уже опали и подсохли. Пес зажмурился и растопырил ноги, они торчали, как палки. Только желто-пегая шерсть его еще оставалась живой - солнце пока не взошло, лежал легкий туман, и мелкие капли осели на волосках. Ветра не было, но шерсть вроде бы чуть колебалась.
– Совсем недавно, - решил Бенедикт, - Уже после дождя. Он не промок...
Потом ректор развернулся, не вставая. Дождь устроил довольно густую грязь, и в ней отпечатались две пары следов, довольно глубоких. Человек в узких сапогах и мальчик в простой обуви шли на расстоянии трех-четырех футов, не сближаясь. Пса они не волокли, а несли. А потом бросили у двери - возможно, еще живого.
– Игнатий, его отравили.
– Знаю. Медики?
– Да кто угодно.
А Игнатий
Бенедикт стоял, смотрел, как воздух колеблет собачью шерсть. Ждал. Утро вмешалось впервые за много лет, оно уже стало прекрасным. Начала пробиваться розовая заря, и где-то в подобном тревоге состоянии пищит канюк. Кружит белая пустельга и кричит еще тревожнее. Они, похоже, ссорятся. Трава почти умерла и выцвела там, где еще сохранялась; но некоторые стебли еще живы, как и шерстинки мертвого Урса. Роса играет и на щерсти, и на траве. Бенедикт заранее возненавидел этот прекрасный день, которому не было дела ни до Урса, ни до Игнатия. Красота рассвета вырвала и Бенедикта, и Игнатия, и пса из той камерности, замкнутости серого камня, которую они себе создали. Но утро все же некстати радовало.
Игнатий отыскал тележку, на которой увозили помои. Оба, разом, присели и подсунули руки под тело Урса - Бенедикт взял на себя голову и грудь, Игнатий - круп. Казалось, что пес теперь заполнен густой водой - окоченение коснулось только морды, а судороги уже отошли. Под шкурой, как в бурдюке, что-то тяжело переливается. Урс весит не меньше взрослого мужчины - нужно повозиться, надежно его укладывая. Кроме тележки, была еще и лопата, одна. Бенедикт спросил:
– Помочь тебе?
– Не смей, - плюнул Игнатий.
– Ректор не убирает падаль.
А орел не ловит мух. Матрос поднабрался всякого в университете - неудивительно, если и латынь понимает.
Что ж, Игнатий повез Урса хоронить, а Бенедикт отправился к заутрене.
По воскресеньям священник по-быстрому делал то, что полагалось - ведь утром почти все в университете отсыпаются.
***
Немного погодя, уже после заутрени и рассвета, Антон и Людвиг устроились на лавочке поиграть в шахматы. Базилевс увязался за хозяином и сел у доски, как судья. Обнюхавши деревянные куколки деликатно и осторожно, он смотрел. Когда первая дубовая пешка легла в коробочку, он гибкой черной лапкой покатал ее, не вызвав никакого шума. Когда к ней присоединилась пешка из березы, он обнюхал ее внимательнее - то была фигура Людвига, а состояние его было непонятно коту: от старика пахло вином поверх запаха мочи и сухой пыли, но сам он ничего не пил - переваренное вино пахнет иначе. Все остальные малознакомые запахи просто пачкали старика снаружи, они не имеют особенного значения. Так играли в шахматы старик и юноша, и кот играл рядом, только по-своему.
Людвиг устроил королю Антона не двойную, как видел мальчик, а тройную угрозу. Третий возможный удар появился случайно, сам Людвиг его даже и не планировал. Ну и прекрасно! Антон, игравший редко, ухватил себя за уши и задумался. Людвигу все равно было, выберется противник из ловушки или нет; он стал думать о другом. Мальчик пришел из Сорбонны магистром права. Там свирепая цензура, за неположенное вешают, но те, кому нужно писать, публиковаться и при этом неохота на виселицу, умеют обойти острые углы, это не так сложно. Месснер вернулся оттуда сюда, в это гиблое место. Он - не трус. Что бы Людвигу ни было рассказано, мальчик пережил больше. Он - не трус и не дурак. Не шахматный игрок, это сразу видно. Думает, однако же, обстоятельно и не волнуется. "Ну, хорошо!
– не по-доброму думал Людвиг.
– Как удачно сложилась ловушка. Сейчас я ему покажу, как тут живут. Поймет, не поймет - его дело". Антон сощурился; то ли он разгадывал шахматную задачу, то ли воспринимал намек. Бог его ведает. Если магистра Месснера хорошо кормить, он вырастет крепким, спокойным и внушительным - и тогда хоть в деканы. У него есть родство в купцах, но деканом ему не бывать. Мальчик-то с изъянцем! Пока не разберутся, что нынче такое ересь, Месснер будет незаметным. Угораздило же его родиться в Гаммельне и пережить чудо чуть ли не из рыцарских времен. Таких чудес сейчас и не бывает. Мальчик, значит, с изъянцем. Как и его покровитель ректор.
Поскольку Месснер все еще не решил предложенной задачи, старший библиотекарь сделал стеклянные глаза и направил взгляд куда-то сквозь решетки ворот. Если б ректор Бенедикт родился без порока, тут он не осел бы. В нем нет настоящей любви к жизни, но есть и сила, и страсть, и ярость. Есть люди, которые живут (простецы)
На этом месте Людвиг совсем замечтался, и ему представился древний жестокий Аполлон, отстреливающий всякую ложь, что нарождается под Солнцем. Жаль, он не успел застрелить Пандору...
Что же мы имеем? Вся жизнь нашего ректора состоит из вещей-заместителей. Светское образование вместо духовного сана. Философия и логика вместо богословия. Студенты вместо равных. Вместо беспощадности - трусость; будь он еще хоть немного пугливей, ему подсунули бы и жену вместо мужчины. Он не живет, и купить его нельзя, но перепугать очень даже можно. У него есть только три настоящие вещи - его книги, его рукописи и его Игнатий. Их-то он и защищает, крадучись, исподтишка. Хорошо запуганный холерик из-за этого меланхоликом никогда не сделается.
А вот и он сам, из церкви вышел и задержался - задрал голову до предела и таращится на шпиль, словно деревенский зевака. Что ж, пусть себе стоит, а мы посмотрим. Людвиг отлично знал, что играет в игры городских старух. Он сидит на скамеечке и наблюдает. Это знают все. Но, в отличие от старух, он своими наблюдениями ни с кем не делится. Его окружение - люди умные, они сами обо всем догадываются. А иных он при себе и рядом с собою не терпит. А тут как раз и магистр Месснер успешно сдал свой здешний экзамен. Он наконец-то выпустил свои многострадальные уши (теперь красные и чуть помятые), хихикнул, погладил кота и сказал:
– Все, доктор Коль, я сдаюсь, смысла нет! Вы меня обложили.
Жестокосердный Людвиг Коль допрос продолжил:
– А где это я тебя обложил, покажи-ка?
– Вот. И вот.
– И вот!!!
Мальчик увидел угрозу явную и угрозу очень хорошо замаскированную. Но просмотрел опасность средней силы, угрозу слоном, довольно далекую.
– Очень хорошо!
– Что мне делать сегодня, доктор Коль?
– Посмотрим потом, воскресенье же. А сейчас иди, поешь. Иди, иди. Фигуры оставь!
Людвиг продолжил то ли свое старушечье развлечение, то ли размышление над партией - а был ли у мальчика хоть какой-то выход? Вроде бы и нет. Бенедикт тем временем опустил голову, разглядывая что-то на земле - но ничего на той земле не было, даже травы, просто у ректора закружилась голова. Шпиль этой церкви на самом деле невысок, но построен так, что снизу кажется: эта игла вонзается в небеса. Дело в том, что двор тесный, и от церкви просто не отступить далеко. Со стороны города рядом с нею понастроил домов всякий университетский люд.