Убежища

Семкова Мария Петровна

Но сейчас хозяин тела Бенедикта не мог приспособиться к болезни тела и страданиям души - он не мог выбрать между ними и понять, чему же следовать. Полнокровие головы, возникшее остро - не то, что должно быть. Оттого-то Бенедикт по привычке своей и прятался, сливался со стенами и скамьею. Хозяин тела старается жить невидимкой.

Думал он при этом совершенно о другом: о том, что видел. Смотреть на кровавые кирпичи ему совершенно не хотелось, от них тошнило. Он взглядом нашел Игнатия, и кровь снова ударила в сердце. При этом Простофиля Бенедикт уставился вроде бы на фуксов - эти неутомимые ребята все еще выколачивают матрацы и трясут одеяла. А Игнатий что-то им упрямо втолковывает. Он смотрит на тех, кто перед ним, и не видит того, что заметил Бенедикт: маленький фукс зашел сзади и сделал

вид, что подкалывает Игнатия ножом. Не под лопатку, а опять в задницу. Те двое, с кем разговаривал Игнатий, вытянулись в струнку и заложили руки за спину. Проказник отправился выбивать матрас. Еще один фукс играет с Урсом, они перетягивают тряпку, и пес выигрывает. Сейчас предупредить Игнатия нельзя... Но вот, Игнатий перехватил свою метлу как копье и пошел на помойку. Урс продолжает игру и мотает студента, как хочет, а этот фукс прыгает вправо-влево и смеется. Бенедикт этого не слышит, но знает, что мальчишка смеется.

Хозяин его тела в недоумении - Бенедикт может освободиться. Он провел рукою по волосам и заметил, что они еще влажные. Он забыл, почему. Сегодня безветренно, влага не испаряется.

От души тряхнув головою, он вышел из-под власти церкви, университета, инквизитора, хозяина тела и даже Игнатия. Ты не видишь меня, ты не хочешь, не стремишься ко мне сейчас! И всегда. Но нужно было сохранять лицо - как и Игнатию, если Игнатий это имел в виду.

"Итак, - подумал он, - сейчас я Игнатия видел, но подойти к нему и заговорить не имею права, в отличие от этих студентов. Что я ощущаю ночами, кроме страсти? Бездну, провал без границ. Я его не знаю и знать никогда не буду. Прямое познание душ невозможно. Тех, о ком говорится в Писании, телесно связывают дети, родня, имущество, дом. А нас? Кроме тел? Я его не знаю, и это меня бесит. Он меня не знает, и ему все равно. Чего стоит та любовь, которая не ведет в ... иные миры? именно она заставляет таскать за собою это никчемное убежище, и Игнатий желает, чтобы я сохранял status quo. Ни гроша она не стоит, уводящая в бездну. А если именно сегодня ночью у меня не выйдет? Я старый, он моложе! Он - мой! Он - мой!"

Если б его кто-нибудь видел, то заметил бы, что ректор сидит, оцепенев в скованной позе египетской статуи, а польские глаза его и тонкий рот сжались напряженно.

Кто-то услышал его, потому что Бенедикт стал заметным. Это не было страшно. Зашаркали шаги, потом противно заскрипела дверь. Почему-то библиотечные старцы не просят Игнатия смазать петли и сами их не смазывают. Наверное, они тухоухи. Мгновенно переменившись внутри (и очень мешая этим хозяину тела), Бенедикт взглянул влево. Старик этот, старший библиотекарь - он доктор философии, защитился очень давно и не здесь. Он очень мил, его руки всегда перепачканы чернилами и клеями; пуховые кудряшки окаймили блестящую лысину. Он не опасен, это знают все студенты. Кажется, что Людвиг надел слишком теплый набрюшник и еще запихал подушки в штаны спереди и сзади - он всегда такой, грушевидный. Ходит он, не отрывая стоп от земли, мелкими шажочками и шаркая. Он сутулится, а его лицо слева почти потеряло плоть и неподвижно. Доктор Людвиг, так называют его студенты, носит мягкую обувь, потому что ноги его отекли, и этот отек застыл.

– А кто это хочет взять книги в субботу, с черного хода?

– Людвиг!
– тяжело улыбнулся Бенедикт.
– Здравствуйте!

Людвиг так же тяжело устроился на скамье и хихикнул:

– Я полирую ее задницей вот уже шесть? нет, семь лет. Здравствуйте, господин ректор. Встать не смогу, простите.

– Бенедикт. Разве мы не повторяем то же самое всякий раз?

– Ясно. Вы пришли узнать о молодом Антоне Месснере?

– Да.

– Ну-у, он нам подходит.

– Как он?

– Мы послали его отсыпаться в мансарду. Простите, Бенедикт - я не

сразу понял, что он не спал всю ночь (Ты имеешь в виду, что я не понял этого?). Простите нас. Мы его покормили, и он уснул чуть ли не лицом в картотечном ящике.

– Он справляется?

– Ну конечно же!

– А его кот?

– О, этот кот! К нему подлизывались все по очереди, но он ушел спать с хозяином. Такой деликатный котик!
– тут Бенедикт увидел перед собою круглые глазки и улыбку, потом они исчезли.
– Он всех терпел, но не мурлыкал, а потом ушел к своему Антону.

– Вы их берете?

– Само собой. Мальчик умненький. Кот ловит даже крыс.

– Поймал кого-нибудь?

– Нет, Антон сказал.

– Спасибо Вам, - (библиотека принадлежит только Вам, доктор Людвиг, и Вы это знаете; повторяю Вам это десяток лет, а ты хочешь слышать снова и снова, каждый раз).

– Он Ваш?

– Кто?

– Молодой магистр Месснер.

– Нет, Антон сам по себе. Я, - сморщился Бенедикт, - Послал его познакомиться с вашими людьми. Он, - хихикнул в нос Бенедикт, - так храбр, что покровительствовать ему просто нет смысла. Разве что его коту. Кота, кстати, зовут Базилевс, Вы представляете?
– тут тихонько захихикал Бенедикт.
– Хорошо, если кот научится избегать Урса. А он научится!

( Я знаю, ты считаешь меня сумасшедшим, и это тебя устраивает. Ох, как жаль)

– Хорошо. Понял.

( Что ты понял? Что мальчик смел и независим? Что он мне не нужен? )

– Бенедикт, Бенедикт!
– странность лица Людвига в том, что у него почти нет бровей, они сохранились, жидкие, только у самого носа; он раскрыл светлые глаза, чтобы Бенедикт его выслушал.
– Архиепископа никто не обвинит ни в колдовстве, ни в отравлении, верно?

– Что-о?!

– Ага, Вы поняли!
– Людвиг сжал кулачки, ударил ими друг о друга и тихонько рассмеялся.
– Приезжий инквизитор тяжело заболел.

– Как?

– То ли дизентерия, то ли бешенство, - все так же легкомысленно, но негромко рассказывал Людвиг, не меняя ни ритма речи, ни тона голоса. - Или все это сразу.

(Вот тут Бенедикт должен был бы вздохнуть с облегчением , но он . разумеется, этого не сделал )

– А университет ему интересен?

– Не знаю! Бенедикт, он же обязательно умрет!

– Ч-черт!!!

( Я рад - но не имею на это права, и Людвиг рад, но и он не имеет права! Может быть, это сделал архи епископ Рудольф фон Шеренберг )

– Господи, Бенедикт, - всплескивает ладошками Людвиг, а Бенедикту кажется, что это происходит очень, очень медленно; Людвиг видит, как Урс и студент все еще перетягивают тряпкой, тряпка не рвется, пес тащит мальчишку прямо к ним, но очень медленно.
– Бенедикт, инквизитор умирает. Но медленно.

А Бенедикт все ждет и присматривается. Можно ли верить Людвигу? Он - друг, но он все еще хочет жить, и жить спокойно. Если Людвиг скажет: "Бенедикт, будьте осторожны!", то недооценит своего ректора - и Людвиг этого не делает. Людвиг, оказывается, думает о другом.

Со стороны кажется - вот сидят на лавочке два старичка. Оба очень тихие, румяные и здоровые. Разговаривают себе чинно, тихонько и смеются, прикрывая рты. Если Людвиг станет предупреждать, он выставит себя идиотом. Он не сможет удержаться в рамках иерархии. Он говорит о другом. Он предупреждает, но по-иному. А этот мерзавец Игнатий ведет себя по-своему и не слушается совершенно! Людвиг - ему позволяет старость, - дал-таки совет: