У стен Ленинграда
Шрифт:
Блиндаж быстро опустел.
Низко пригибаясь, мы с Сидоровым пробирались к своему снайперскому окопу. В укрытии отряхнулись от песка и засели у амбразур.
— Ты выслеживай пулеметчиков, — сказал Сидоров, — а я займусь офицерами. — И он припал глазом к окуляру прицела. Прозвучал выстрел. Владимир взглянул на меня: — Один подлец кончил жить. — И продолжал стрелять.
Мне не пришлось долго искать пулеметчиков: по полю к реке ползли немцы, и было их столько, что, казалось, сама земля движется.
К опушке березовой рощи пять гитлеровцев подтащили станковый пулемет. Я успел
Поле боя окуталось облаками дыма, с каждой минутой становилось все труднее высматривать врага.
Возле Сидорова выросла груда стреляных гильз. Скоро моя винтовка так накалилась, что к казеннику нельзя было притронуться. Тогда я взял трофейный ручной пулемет и сполз в траншею. Недалеко от меня из двуногого «Дегтярева» вел огонь красноармеец Дроздов.
Казалось, что он сильными руками держит не пулемет, а легкую трость. На продолговатом грубом лице, опаленном дымом, видны были только зоркие глаза да крепкие желтоватые зубы. Дроздов стрелял не торопясь, короткими очередями. Заметив меня, он крикнул:
— Давай! Давай, снайпер! Бей их, гадов! Не пустим их на наш берег!
Когда я перезаряжал пулемет, что-то ударило меня по голове, да так сильно, что я, вцепившись обеими руками в кромку траншеи, еле устоял на ногах. В глазах замелькали золотистые круги, а уши словно крепко-накрепко заткнули пробками. Кругом стало удивительно тихо. Протер глаза и осмотрелся. Дроздов лежал на дне траншеи, раскинув руки… На лице нет и тени мучительной предсмертной гримасы, густые черные волосы рассыпались по бледному лбу. Глаза чуть-чуть прищурены, будто еще прицеливались для очередного выстрела. Дроздов умер, не снимая пальца со спусковой скобы пулемета.
Мимо меня со связкой гранат пробежал красноармеец Леша Булкин. Он легко вскочил на бруствер, быстро-быстро пополз к глубокой воронке и укрылся в ней. И тут же я увидел, как из воды на наш берег выползает бронированная махина с черным крестом на борту…
Наконец Леша поднял голову, и по твердому выражению его лица я понял, что он решил вступить в единоборство с танком. Вот Булкин приподнялся и, когда танк приблизился к воронке, забросил на борт машины с черным крестом связку гранат.
Я не слышал взрыва, лишь горячая взрывная волна ударила мне в лицо, а по борту и по башне танка поползли синие языки пламени.
Ко мне подбежал Романов, он что-то кричал, размахивая руками. Но я не обращал на него внимания. В эту минуту все мои мысли были поглощены тем, как бы немцы не заметили ползущего обратно Алексея Булкина. Много времени прошло с того дня, но до сих пор видится мне, как молодой солдат с сияющими глазами ползет обратно к нашей траншее.
До вечера я пролежал в блиндаже. Здесь меня несколько раз навещал Романов. Он по-братски заботился обо мне, переживая мою контузию больше, чем я сам.
Слух мой постепенно восстанавливался, и, как только стемнело, я вернулся в траншею, хотя в ушах все еще шумело и потрескивало. Товарищи заканчивали работу по укреплению поврежденных снарядами огневых точек.
На склоне лесного оврага мы вырыли братскую могилу для погибших в бою товарищей.
Гибель друзей мы переживали мучительно.
Порывистый ветер бушевал в лесу. Не замечая ничего, с обнаженными головами стояли бойцы и командиры у свежей могилы. Политрук Васильев хриплым от волнения голосом прочитал список погибших товарищей, затем прогремел прощальный красноармейский салют.
В этой могиле лежал и пулеметчик Степан Семенович Дроздов.
…В траншее нас встретил повар Сережа Катаев. Из принесенных им термосов шел вкусный запах горячих щей. Как ни тяжело нам было, но голод давал себя знать. Ведь мы с утра ничего не ели!
— А ну, ребята, подходите, повоевали — хватит, пора и обедать!
— Сережа, посмотри-ка, солнце-то где? — сержант Акимов указал на краюху луны.
— Не моя вина, что вы спозаранку затеяли с немцами драку и весь день провозились с ними.
— Водки давай, Сережа! — крикнул кто-то.
— Хе-хе-хе! Не с того спрашиваете… Мое дело щи да каша. А ну, желающие добавочки, подходите!
Романов протянул мне кисет:
— Кури, скоро придет политрук, будет рассказывать о последних событиях на фронте.
Бойцы собирались у командирского блиндажа. Постепенно завязывалась неторопливая беседа.
— Леша, как же это ты в ночном бою с десантниками по кустам ползал, а сегодня на танк один полез? — спросил Булкина Сидоров.
Безусый красноармеец бросил на Сидорова не особенно дружелюбный взгляд:
— Железо надо калить, чтобы получилась сталь, ты это знаешь?
Из блиндажа вышел Васильев. Бойцы умолкли. Политрук достал блокнот, осмотрелся. Звездное небо спокойно лежало над нами, ветерок доносил терпкий лесной запах. От него кружилась голова, тоскливо щемило сердце по родным, мирным местам.
— Из показаний пленных нам известно, — начал свою беседу Васильев, что фашисты не останавливаются ни перед какими потерями. Видите? — И политрук указал на противоположный берег реки. — Эти уже успокоились, но живые будут рваться вперед, к нашему Ленинграду. Немцы взяли Лугу и стремятся сейчас своим правым крылом перерезать последнюю железную дорогу, связывающую Ленинград со страной.
Красноармейцы сидели на корточках, прислонясь к стенке траншеи. Лица у всех были хмурые.
Дядя Вася непроизвольно крутил цигарку, руки его дрожали, табак сыпался на колени. Он опять опускал два пальца в кисет, доставая щепотку табаку, и все-таки никак не мог свернуть самокрутку. На его загорелом лице застыла задумчивость. Рядом с ним сидел Гриша, он автоматически выравнивал пальцами патроны в пулеметной ленте, время от времени посматривая злыми глазами в сторону немцев.
— Да, товарищи, — продолжал политрук, — тяжело нам сдерживать напор врага. Вот уже шестые сутки ведем бой. Задача у нас одна — изматывать силы фашистов, уничтожать их солдат, подрывать, жечь танки, транспортеры, гнать немцев с нашей земли. Много еще у гитлеровцев танков и самоходок, но бояться их не будем. Мы их еще двадцать лет назад научились бить.