У стен Анакопии
Шрифт:
— Воины, вас мало, врагов — тьма. Крепость не удержать. Предлагаю вам идти в Анакопию с моими воинами и там, на стенах большой крепости, сразиться с мусульманами.
Строй всколыхнулся, люди зашептались, заговорили. Все с ожиданием омотрели на своего начальника.
— Я никого не неволю. Кто хочет, может идти в Анакопию, — оказал Фемистокл.
Из строя вышел молодой, сильный воин и повернулся лицом к товарищам. По тому, как все сразу затихли, готовые его слушать, Мириан понял, что тот пользуется большим уважением.
— Кто это? — тихо спросил он.
— Джанхух — начальник апсилов, — ответил Фемистокл.
— Братья! —
— Говори, Верблюд, мы верим тебе!
— Зачем спорить? Нас слишком мало, чтобы отстоять крепость, но апсилы остаются в ней, чтобы защищать свою землю. Они считают для себя это святым делом. — Он обвел взглядом товарищей, давая им время осмыслить то, что апсилы остаются на смерть. — А мы?..
Не все ли нам равно, где сложить свои кости: здесь, в Анакопии, или в каком-нибудь ином месте? Нам предоставляется выбор: мы можем идти, можем и остаться с апсилами. Но у нас есть начальник, спросим его... Феми, ты поведешь нас с картлийцами в Анакопию?
Теперь Мириан и весь гарнизон смотрели на Фемистокла. Тот сухо оказал:
— Я воин и останусь там, где мне приказано стоять.
Верблюд взглянул на Мириана и развел руками.
— Мы знаем: никто не напишет на этих стенах: «Здесь мы костьми полегли»[52]. Нас тоже триста; мы не воины царя Леонида, но тоже не бабы; мы не покинем апсилов и своего начальника. Верно ли я говорю?
Строй одобрительно зашумел. Лазы и апсилы были заодно. Ромеи, склонявшиеся к тому, чтобы идти с картлийцами, не посмели переступить закон воинского братства. Мириан поднял руку, призывая к тишине.
— Воины, я передам императору Льву: гарнизон Келасурской крепости до конца выполнил свой воинский долг. Да поможет вам бог, герои!
Мириан поклонился воинам; он отдал факел Фемистоклу и уехал, сопровождаемый телохранителями.
— Спасибо, братья! — просто сказал Фемистокл.
Налетел ветер, зашумел келасурокий лес, дохнуло прохладой. Совсем близко сверкнула молния, заставив людей зажмуриться; вслед затем небо с грохотом раскололось и хлынул ливень. Строй сломался. Воины подставляли разгоряченные тела холодным струям дождя, отфыркивались, шлепали ладонями себя и друг друга. Счастливые люди! Они умели наслаждаться даже таким мимолетным даром жизни, не думая о предстоящем сражении, в исходе которого никто из них не сомневался. Но нет, они помнят о том, что их ждет.
— Хоть чистыми предстанем на том свете перед судом божьим...
— Еще успеешь замараться...
3
К рассвету гроза обессилела. Над горами еще время от времени гремел гром, а на востоке лучи снега уже пронзили истончившиеся облака, я в прорехи победно хлынула заря. Усталые и вымокшие картлийские воины, подъезжали к Анакопии. Мириан
— Чем мы прогневали бога, что ныне вынуждены просить приюта у Леона? — невесело проговорил Арчил.
— Не ропщи, брат, — сказал Мириан. — Тяжкое испытание послал нам всевышний, но не оставит он христолюбивое воинство свое в беде. Поражение в бою — не конец войны. Верю я: воспрянет Картли. Может быть, для того пока и хранит нас господь. Скрепи же сердце свое, не предавайся унынию... Вот, кажется, брат Леона Абазгского нас встречает. Значит, сам он еще не вернулся из Собгиси.
Это действительно был Федор. Предупрежденный накануне гонцом, он с Гудой и десятком воинов на рассвете помчался навстречу картлийцам. Федор спешился.
— Абазгия счастлива приветствовать дорогих гостей на своей земле, — проговорил Федор, кланяясь.
— Не почетными гостями — изгнанниками прибыли мы, — горько усмехнулся Мириан.
Федор почувствовал неловкость: не этими словами надо было встречать царственных братьев. Преодолевая смущение, он оказал:
— Пусть наш дом станет вашим, а ваши враги ныне и наши враги.
Сбивчивая и не очень удачная речь Федора, однако, пришлась по душе Мириану и Арчилу своей искренностью. Федора они знали еще мальчиком; он в детстве с отцом бывал в Цихе-Годжи. Теперь перед ними был возмужавший воин. Оба сошли с коней и обняли Федора.
Мириан с одобрением смотрел на Гуду и отлично снаряженных воинов.
— Много ли у вас таких воинов? — поинтересовался он.
— Таких обученных и снаряженных — тысяча, да столько же лучников и пращников, — пояснил Федор.
Недалеко от Анакопии Арчил заметил вереницу людей с вьючными лошадьми, с детьми и домашним скарбом. «Уж не под защиту ли крепости идут они? Тесно будет воинам и жителям», — подумал он и спросил:
— Что это за люди и куда они направляются?
— Брат приказал апакопийцам на время войны расселиться по дальним горным урочищам. Уходят люди. К вечеру в городе жителей не будет. Останется только гарнизон.
Мириан и Арчил похвалили Леона за предусмотрительность, когда же въехали в Анакопию и увидели все приготовления на случай осады, остались весьма довольны. Анакопийцы хмуро наблюдали за въездом картлийских воинов и размещением их в городе. Они понимали: не по своей воле картлийские правители со своими верными военными служителями — тадзреулами прибыли в их город-крепость; знали и то, что недолго продержится келасурский гарнизон.
Анакопия походила на потревоженный муравейник. Богумил и Гуда с воинами обходили дом за домом, требуя от жителей быстрее уходить. Безлошадным давали по вьючному коню с наказом сберечь его до возвращения. Как только хозяева выносили свое немудреное имущество, Богумил приказывал тотчас же разрушать их хижины. Иначе не уйдут. Птицу и ту далеко от гнезда не отгонишь, а то ведь люди. Какая ни на есть хижина, а все же родное гнездо; в нем любили, страдали, растили детей. А воинам долго ли разметать ее? Разом навалились плечами и повалили. Мужчины хмурились, бросали косые взгляды на воинов, злорадствовали, когда не сразу удавалось повалить вросшие в землю угловые столбы. Женщины же откровенно выражали свою ненависть: слезами и причитаниями они подливали масло в огонь. Того и гляди между воинами и анакопийцами начнется драка. Особенно неистопствовала жена гончара. Она кричала, потрясая перед Богумилом кулаками: