У стен Анакопии
Шрифт:
— Нет, нет, не приходи... Я боюсь тебя, скиф.
Она грустно посмотрела на него и тихо добавила:
— Прости меня, я пошутила.
Хрисула отвернулась. Если бы она просто рассмеялась, Богумил так бы и принял все за шутку, но он увидел блеснувшие на ее ресницах слезы и растерялся, подумав, что обидел ее. Он круто повернулся и ушел, но когда обернулся, увидел: Хрисула смотрит ему вслед. Богумилу даже показалось, будто ее губы произнесли: «Золотой». Он разозлился: «Зеленоглазая ведьма!». И уже больше не оглядывался. Богумил не потерял зря эти полдня: он много успел высмотреть, обдумать. Леон и Федор внимательно слушали дельные советы Рыжебородого. — Скот загнать на гребень. — Он показал на северо-западный
— Делай все, что сочтешь нужным, чтобы Анакопию малой кровью отстоять, — сказал Леон. — К брату моему обращайся, в чем нужда будет. Завтра уеду ненадолго. На вас все оставляю. Приеду, строго спрошу. Втроем они еще раз обошли Анакопию. Леон давал указания, где и что еще сделать. К вечеру из лагеря приехало с десяток воинов. Леон не позволил себе взять больше провожатых. Мало ли что случится? Вдруг во время его отсутствия мусульмане нагрянут. С наступлением сумерек Хрисулой овладело беспокойство. Она закрыла лавку и поднялась в дом; походила из угла в угол и снова спустилась вниз. Когда стемнело, она поспешно вернулась в дом. Ее лицо то вспыхивало румянцем, то бледнело, и тогда она в отчаянии кусала кулаки. «Зачем я остановила его? Теперь он придет. Что делать, что делать? Пусть он не приходит». И сама же себя корила: «Не лги, негодница, ты хочешь, чтобы он пришел». Она распустила волосы, сознавая, что делает это для того, чтобы понравиться ему, и в то же время молилась перед иконами:
— Матерь божья, спаси, убереги от греха! Сделай так, чтобы он не пришел... Святая Мария, помоги, ты ведь тоже любила!.. Боже, накажи меня, но дай мне его... О господи, что я говорю! Прости, прости...
Жаркий шепот дочери привлек внимание старухи.
— Что с тобой, голубка моя, ты вся горишь...
Хрисула бросилась к матери и, как в детстве, прижалась к ней. Старая женщина все поняла. «Обожглась, голубка, опалил тебе крылья золотой великан». Старуха знала, что дочь не любит мужа; он и ей был ненавистен за то, что купил ее дочь за долги покойного мужа. Она живет у зятя из милости; в черном теле держит старую тещу зять, каждым кускам хлеба попрекает.
А что Хрисула, испытывает к мужу, только ее подушка знает — поутру она часто бывает мокрой от слез. Болит сердце матери, но что делать, если нет своего угла, своего куска хлеба. Приходится терпеть унижения за себя и дочь. Так сидели они, обнявшись, думая каждая о своем. Когда дочь встала и решительно вышла в темноту наступившей ночи, мать перекрестила ее в спину.
Все же не вытерпела, старая, выглянула: и Хрисула с распущенными волосами стояла рядом с тем самым великаном. В темноте он показался старухе еще больще и страшней, но он мирно держал руку у дочери на плече, и оба они, запрокинув головы, смотрели в небо Анакопии. Матери показалось, что они просят у звезд благословения... «Боже милостнпый, не осуди ее», — прошептала мать.
Все дни Богумил был занят: осуществлял указания Леона и Федора. Князь абазгов предоставил ему свободу действия, Федор этому не препятствовал — видел: Рыжебородый разумно все делает. Вместе они обошли и пометили угольным крестом все старые хижины под папоротниковыми крышами; при этом предупреждали их владельцев, чтобы готовились уходить в леса, как только приказано будет, накинуть Анакопию. А вести были с каждым днем все тревожней. Арабы во главе с загадочным страшным Кру повернули на Цихе-Годжи. Со дня на день надо было ждать сообщения о взятии ими столицы Эгриси. «Поспеет ли князь Леон
— Мусульмане большими силами идут. Удержаться за Келасурской стеной сил у нас не хватит. А сама крепость, как мне ведомо, невелика. Возьмут ее агаряне, а если и не возьмут, осаду оставят, сами на нас пойдут.
Кто Анакопию защищать будет? Подумай, князь.
— Горестно мне сознавать, что мусульмане по Апсилии и Абазгии мечом и огнем пройдут, потому и хочу остановить их у Клисуры, — сказал Федор.
— Большого урона твоей стране агаряне не причинят. Люди и скот укроются в горах — ищи их там, а если хижины пожгут, беда невелика: новые построите. Долго ли их сплести? Народ надо сохранить. Государство народом ставится, князь. Его беречь надо.
Федор с удивлением посмотрел на Рыжебородого. То же говорил и его покойный отец Константин, завещая сыновьям оберечь свой народ. «Разумен совет Рыжебородого», — подумал он.
— Агаряне свирепы, бьются всей громадой, а в одиночку их воины не стойки. С них первый наскок сбить надо. Это главное, — продолжал меж тем Богумил. — Против них стойкость и смелость нужна. Этому и учу твоих воинов. А мусульмане как придут, так и уйдут ни с чем. Попомни мои слова, князь, выстоим.
А вечером Богумил шел к Хрисуле, шел с радостью и нетерпением. Хотя не новичок он в таких делах, а не знал, что женщина может быть такой стыдливо нежной, бесконечно желанной. Прикипела зеленоглазая ромейка к сердцу Богумила, так прикипела, что только вместе с сердцем и оторвешь. Он входил к ней, как в собственный дом и, не стесняясь матери, подхватывал ее на руки, поднимая к потолку, любуясь ею.
— Чудо ты мое зеленоглазое! Соскучилась?
— Только и живу, когда ты со мной, — отвечала она, радуясь его приходу.
Мать смахивала слезу умиления и уходила в лавку. Не довелось старой Агапи изведать такое счастье. Стильян суров был, бывало, и поколачивал ее, когда с моря без улова возвращался. Царство ему небесное, хотя, бог знает, попадают ли туда со дна моря? Пусть же дочь узнает счастье с Золотым варваром. О том, что будет, когда вернется зять, она старалась не думать.
«Бог все рассудит по справедливости», — решила Агапи.
— Мой Золотой, ты знаешь, твоя борода пахнет сосновой корой, — говорила Хрисула. — Она мягкая, шелковистая. Я сотку из нее полотно и сошью рубашку; она меня согреет, когда тебя не будет рядом со мной.
Богумил хохотал.
— Какой же я буду воин без бороды?
Они смеялись и радовались милым пустякам, потому что им хотелось смеяться и радоваться. Оба пили из одного родника счастья, наслаждались каждым глотком, как путник в пустыне, истомившийся от жажды.
Но однажды она серьезно сказала:
— Дал мне бог тебя, не знаю, на горе ли, на радость, но я благодарю его уже за то, что узнала тебя.
Она вдруг прижалась к нему и разрыдалась.
— Ты плачешь? — испуганно спросил Богумил.
— Я боюсь потерять тебя. Я умру без тебя...
— Не бойся, никто, даже твой муж, не отнимет тебя у меня.
Она вздрогнула и еще теснее прижалась к нему.
— Не говори мне о нем; он противен мне.
— Что же тебя тревожит, зеленоглазое чудо мое? — он ласково гладил ее плечо, перебирал волосы, которые она, как всегда, распускала к его приходу.