У самой границы
Шрифт:
высоким голосом запел Шакирзянов, и весь строй, подхватив песню, двинулся к стрельбищу.
Саша и Славка только и ждали момента, когда «юбиляры», как назвал их подполковник, уйдут с заставы.
Еще не смолкла песня, а они уже бежали к своей мастерской, устроенной в сарае. Возле конюшни дядя
Андрей кормил хлебом и сахаром белую лошадь, красавицу Осу. Цюра тут же прогуливал
— Посмотришь,- сказал Славка,- Цюра обязательно скачки устроит! Помнишь, еще Зозуля говорил? Цюра своего Серого все лето тренирует.
Дядя Андрей и Цюра легко вскочили в седла и шагом поехали по дороге.
А на Буяне Шакирзянов поскачет,- сказал Славка.- Буян всех обставит!
Буян, конечно, конь знаменитый, но Саше хотелось, чтобы выиграла Оса дяди Андрея. Она и в самом деле была похожа на осу — длинный поджарый корпус, небольшая с темными горячими глазами голова на изогнутой шее и, словно точеные, ноги с крепкими сухими мускулами, играющими под белой шелковистой кожей.
— Пожалуй, Оса обскачет Буяна,- сказал Саша. Он от души желал, чтобы дядя Андрей пришел на Осе первым.
— Ой, ты-ы! — презрительно протянул Славка.- Буяна обскачет?!
— Обскачет! — сказал Саша.
— Обскачет?!
— Посмотришь!
— А давай спорить,- предложил Славка,- если Оса обскачет Буяна, я тебе противогаз отдаю.
— А если Буян первый, я тебе якоря и «колорадского жука» отдам!
Саша и Славка ударили по рукам.
Наконец-то двор опустел, и можно было приниматься за дело. Саша побежал к дому и заглянул в окно.
— Тетя Нюра, можно? — крикнул он.
Ребята втащили в комнату и на видном месте поставили настоящую этажерку, которую они сами выстрогали, сколотили и покрасили.
Нюра расстелила на верхней полке этажерки салфетку, связанную специально к этому дню, а на салфетку поставила цветы. Дядя Андрей давно собирался сделать себе этажерку для книг, да последнее время все ему было некогда. Теперь вот придет домой, а этажерка уже готова.
Для Зозули Нюра приготовила целую пачку нот. Тут были и песни советских композиторов, и сборник танцевальной музыки, и вальсы Штрауса, и даже ноктюрны и полонезы Шопена.
Но пора было идти к Лаврову, и ребята, перебежав двор, осторожно пробрались в его комнату. Там Саша прибил полку, Нюра поставила на полку цветы и фотографию Кати. Рядом с цветами ребята положили все альбомы старшины. Когда они были здесь на разведке, Славка заметил, что один альбом Лавров отложил в сторону и не дал им смотреть. Ну, раз не дал, значит и не надо. Но все-таки сейчас Славка, мимоходом заглянув в него, позвал Сашу, и они увидели, что в этом альбоме, куда ни повернись, всюду была Катя. Катя и сидит, Катя и стоит, Катя сетку тянет, Катя улыбается, Катя цветы нюхает, Катя домой пошла — все Катя да Катя! И что он нашел в этой Кате!? Сколько бумаги перепортил! Славка даже смотреть больше не стал.
Нюра отобрала у них альбом, дернула их за носы и сказала, чтоб они не лезли в дела, которых не понимают. А разве они не понимают? Они понимают…
Но полка —
Рядом с комнатой у Лаврова была небольшая каморка, оборудованная старшиной под фотолабораторию. Здесь ребята поставили в углу на высокую подставку бочонок, который опять-таки дала им Нюра, налили его доверху водой и повесили длинную резиновую трубку, чтоб устроить сифон, потому что для промывки пластинок обязательно нужна была проточная вода. Опустишь конец трубки в бочонок, а другой перевесишь через край, воду потянешь в себя — и побежит струйка, пока вся вода из бочонка не вытечет.
Когда они совещались с Зозулей насчет подарка Лаврову, тот им прямо так и сказал, что фотография — «темное и мокрое дело», и умывальная раковина в лаборатории обязательно нужна.
Раковину помог им сделать Цюра, впаяв жестяной патрубок в оцинкованный таз.
На складе у него оказалась покореженная выхлопная труба от какой-то подорвавшейся на мине автомашины. Цюра подобрал ее возле дороги и приберегал до случая. Вот случай и подвернулся! Он сам опилил ножовкой и выровнял край трубы, потихоньку от Лаврова прикинул, как ее нужно было изогнуть, теперь только оставалось вывести трубу через пол в фотокомнате Лаврова.
Вот тут-то уж пришлось им помучиться как следует. Саша и стамеской половицу долбил, и ножовкой пилил, и топором ее тюкал. Славка раз двадцать выбегал во двор и лез под дом.
— Еще давай! — как из-под земли кричал он, и Саша опять долбил, пилил и тюкал. Наконец в отверстии показался свет, и от земли потянуло свежим сыроватым воздухом. Вдвинув трубу, они укрепили ее чурками и битым кирпичом, дырку в полу замазали глиной, а из-под дома прорыли канавку, чтоб вода стекала за казармой по склону,
И вот настал долгожданный момент. Саша, Алька и Нюра вышли из дому. Славка остался в комнате лить воду.
— Давай! — крикнул Саша.
Наступила тишина. Вдруг из-под дома побежал ручеек, растекся по пригорку и скрылся в зелени.
— Хватит! Идет! — крикнул Саша, но Славка, наверное, расстарался, включил сифон и налил целый таз: ручеек все бежал, Нюре даже пришлось постучать в стенку.
Ребята стояли и любовались своей работой. Особенно был доволен Алька: с матерью он дарил ноты, а со Славкой и Сашей — водопровод. Пожалуй, это было не меньше, чем один Тобик.
— Теперь к Зозуле пошли! — сказал Славка, и ребята, захватив ноты и главный подарок Зозуле — подставку для нот, отправились к кухне.
В это утро Зозуля перебрался из-под навеса в только что отремонтированную большую и светлую столовую.
На кухне от новой плиты тянуло дымком, кое-где на полу виднелись не отмывшиеся брызги известки, но Зозуля был счастлив. Ради праздника, ради целого взвода приехавших на катере гостей он решил отличиться и приготовить к ужину сдобных булочек.
Поставив перед столом длинную широкую скамейку, Зозуля взгромоздил на нее деревянную бадью и принялся месить тесто, посыпая его толчеными орехами.