У Пяти углов
Шрифт:
— Почему же нет?
— Тебе не приходило в голову, что я люблю мужа? Так было хорошо, а ты все испортил. Поехали сдавать сани.
Мне хотелось сказать:
«Так зачем мы каждый день встречаемся? Зачем приехали сюда? Зачем тебе нравится со мной?»
Но она бы обиделась. А мне не хотелось ее обижать. Мне было жалко ее обижать. Мне было больно, но я не мог в отместку сделать больно ей. (Так я открыл для себя старую истину: любовь — это когда боль любимой для тебя больней собственной боли.)
Я молча катил сани. Потом заговорил
Перед своим домом она сказала:
— Ну, чего ты киснешь? Я же всегда очень рада тебя видеть. Давай, будто ты сегодня не говорил ничего? Нет, правда.
И я малодушно сказал:
— Давай.
А на обратном пути разыгрался бурный диалог. Мысленный.
«Какое значение имеют слова? Как будто ты только сегодня узнала про мою любовь. У меня же все на лице написано. И зачем мы тогда видимся каждый день? Что это за пламенная дружба?»
«Потому что мне нравится бывать с тобой».
«Скажи прямо, что ты меня любишь. Ну, ошиблась, не за того вышла замуж, бывает. Тем более мы поздно познакомились».
«Я не ошиблась. Я люблю мужа, правда. Почему ты думаешь, если одного люблю, на других не могу и посмотреть? Мужа люблю, а ты нравишься. Вот я такая!»
«Значит, все-таки не любишь, раз нравится кто-то еще!»
«Нет, люблю. Ты слишком прямой, словно схема. Думаешь, если одного люблю, то все. А на самом деле не так».
И без конца. И по кругу.
Только ночью я из этого круга вырвался. Потому что сказал себе:
«Нет, хватит, надо с этим кончать! Неужели она думает, я соглашусь вечно быть в таком дурацком положении? За кого она вообще меня принимает?! Какую роль взяла себе? Жестокой красавицы?»
Вот тогда-то мне и пришло в голову второе имя для Бемби: Лилита!
Ее зовут Лилей, так что второе имя образуется совершенно естественно. Но не в созвучии дело.
Где-то я читал легенду — не то у Франса, не то у Чапека — о Лилит, первой жене Адама, созданной не из ребра, а из глины, как и сам Адам. Эта Лилит была прекрасна и бессмертна, но она не была замешана в историю с запретным яблоком и потому так и не узнала, что такое любовь. Она жила бесконечно, многие любили ее страстно, а она оставалась холодна.
Я понимал, что по отношению к Бемби это не совсем справедливо, но все равно повторял мстительно:
— Лилита!
И мое единственное спасение было в том, чтобы не видеть больше Лилиту. Забыть.
Встречались мы всегда у выхода из института. Когда мои занятия кончались раньше, я бесцельно слонялся два часа, потому что все равно ничем не мог заняться; когда раньше кончала она, то шла в читалку, и я находил ее там. Она поступала разумнее, мне бы тоже было полезно посидеть лишние два часа в читалке, но науки не лезли мне в голову. Мы никогда специально не уславливалсь о следующей встрече, просто сам собой установился такой порядок.
На другой день после катания в ЦПКиО я как раз кончал раньше. И я ушел.
Мне было очень плохо. Я ходил —
Я шел медленно, но это было бегство. Вся жизнь сосредоточилась в стрелке часов: она сейчас на лабораторных, ничего не знает; вот начался перерыв, она села в стороне немного пожевать — у нее манера не обедать как следует, а почти каждый час что-нибудь жевать понемногу; перерыв окончился; вот всего пятнадцать минут до конца…
Еще не поздно успеть вернуться: только вскочить в автобус!
Правда, Лебединский часто отпускает их с лабораторных немного раньше — сам куда-то торопится; но она подождет, она подумает, что я не знаю, что их отпустили раньше, она подумает, что я появлюсь у входа к самому концу занятий! Всего только вскочить в автобус!
И автобус словно нарочно показался.
Но я отвернулся к газете у стены и так простоял, пока автобус не отъехал. Все, теперь не успеть, даже если бы захотел. И оттого, что исчезла свобода выбора, стало словно легче.
И стало невыносимо жалко ее.
Вот занятия кончились. Спускается. Ищет глазами. Удивляется. Надька, ее подруга, настоящая змея, смеется:
— Как это сегодня нет твоего оруженосца? Одевается. Делает вид, что ей все равно. Что и не ждала никого.
Уходит. Все еще оглядывается тайком. Так невыносимо жалко!
Первый раз я понял тогда, что слова сердце болит от любви — не метафора. Сердце болело, болело в самом медицинском смысле, хоть принимай таблетку. (Что принимают при болях в сердце? Я тогда не знал.) Потом оно еще много раз болело, от боли хотелось кататься по полу, а таблетки, как выяснилось, при этом не помогают.
Я предал ее, я!
И уже ни малейшей мысли о ее жестокости, о том, что- она думает только о себе. Я предал ее!
Трахнулся бы головой об угол, если бы за это не забрали куда-нибудь добрые люди!
Спасаться я пошел в Публичку! Наверное, просто для того, чтобы быть на людях.
Странно сближаются в жизни события: ведь именно тогда я первый раз прочитал про люминесцентные стекла. Почему-то мне в руки попался оптический журнал, почему-то я стал его читать, хотя накопилось слишком много непрочитанного по моей родной радиотехнике. Прочитал — и большого впечатления это не произвело. Но потом оказалось, что именно в тот день я посеял семя, давшее через пару лет всходы. И даже слишком буйные.
Иногда мне кажется, что память меня обманывает, что про люминесцентные стекла я прочитал в другой раз, — уж слишком складно получается, словно не реальная жизнь, а киносюжет. Но потом я думаю, что случайности, в сущности, закономерны, что потому и попались мне тогда эти стекла, что только они смогли хоть как-то помочь мне выбраться из безнадежного тупика.
…У Лнлиты интересная манера шутить. Она говорила:
— Знаешь, почему я за тебя замуж не вышла? Потому что у тебя лестница ужасная. Если ребятенок, как он будет по такой лестнице ходить?