У пропасти
Шрифт:
Даша молча взяла деньги, спрятала их и опять села рядом с дочерью. Она долго-долго глядела на нее, потом тяжко вздохнула и проговорила:
– - Давай чайку попьем.
Разговор у них не клеился, и, попивши чаю, Поля отправилась домой.
По уходе дочери Даша опять легла на постель и долго лежала на ней не шевелясь. На душе у нее сделалось немного полегче. Сознание, что она не одна, а есть существо, которое любит ее и жалеет, слегка ободрило ее и прибавило внутренней силы. Тяжкая придавленность душевного состояния стала проходить, и в ее душе вдруг пробудилась
– - Милая, милая!..
– - зашептала она, прижимаясь к стене, ежась и закрывая глаза.
– - Пришла навестить меня, проведать, вспомнила о матери, пожалела ее! Слава Богу, что я не бросила тебя незнамо куда тогда, не отдала в воспитательный. Там или умерла бы давно, или завезли бы тебя куда-нибудь в даль, и я не разыскала бы тебя; а теперь ты вот у меня на глазах, недалеко от меня, любишь меня, жалеешь одна во всем свете… Платишь за мои заботы о тебе, отдаешь долг. И как хорошо я сделала, что вытребовала ее сюда к себе! Вот она пришла ко мне, проведала и утешила, а если бы не она, кто бы разогнал мою тоску-кручину?.. Хоть в воду полезай или вешайся, и никому до тебя дела нет. Нет тут жалости к человеку. Пока ты жив, здоров, работаешь, гнешься на них, -- ценят тебя: держат, кормят, нужным считают; а как задумал человек что-нибудь для себя сделать, или схватила тебя немочь, так и отворачиваются все от тебя, и не нужен ты никому. Мало того, что не дадут хлеба или приюта, а еще опозорят, если чуть проступишься, и после этого на порог не пустят… А кто виноват, что человек позорному делу отдается? Сами же они в соблазн своею жизнью вводят, сами же они на грех наталкивают! А потом отворачиваются от нашей сестры, презирают.
И Даше вспомнилось, как в течение ее жизни, после родов уж, до ее последнего падения, скольким соблазнам подвергалась она не от одних равных людей, но даже от господ или господских сынков, и только страшное отвращение к мужчинам после того, как ее так коварно обманули, да мысль, что она должна жить не для себя, а для дочери, оберегали ее, а не то она давным-давно погибла бы, как погибают тысячи подобных ей существ, не имеющих никакой узды.
И вдруг ей вспомнилась опять ее дочь, и ужас охватил ее душу.
– - И зачем я привела ее сюда? Захотелось свою жизнь облегчить! Так вот оно до чего довело облегчение-то. Чтобы погубить ее здесь! Чему она тут может научиться? Чему набраться? В деревне оно хоть и серо, а прожила бы честно, благородно девичью жизнь, вышла бы замуж, была бы хозяйкой, матерью, помощницей другим, а тут что она будет? Разве долго до греха -- понравится какой-нибудь, разве долго это? Вон уж один дарить ее начал, зачем он это делает? Конечно, слопать хочет… Да как же это так? Да что же это такое? Господи Боже мой!
Даша опять вскочила с подушки; все лицо ее горело; она схватилась за голову и прошептала:
– - Нет, нет, нет…
Потом она поспешно соскользнула с постели, сорвала с гвоздя пальто, надела его, накинула платок и быстро пошла вон из квартиры.
При проходе ее через комнату хозяйки та спросила ее:
– - Далеко ль вы?
– - Так, прогуляться, -- уклончиво ответила Даша и очутилась за дверью.
Она намеревалась прямо пройти к дочери. Почему, зачем -- она не думала, только чувствовала, что ей непременно нужно ее увидать. Что она скажет ей, чем объяснит свой приход, она не знала и не могла придумать.
Очутившись на улице,
И она, сделавши несколько шагов без всякого направления, опять остановилась, с минуту подумала и, окончательно решив сегодня не ходить к дочери, тихим шагом дошла до лавочки, взяла в ней кое-что съедобного и вернулась опять к себе в угол.
Утром Даша проснулась поздно с сильно ноющим и часто бьющимся сердцем, с холодным потом на лице и с каким-то болезненным изнеможением во всем теле. Она подняла голову и стала соображать, почему это у нее такое состояние. И ей вдруг вспомнилось, что она видела страшный сон. Какого рода был случай, так испугавший ее во сне, она не могла сразу припомнить, но чувствовала, что случай был страшный, тяжелый, мучительный. Одеваясь, она стала припоминать его и мало-по-малу припомнила все и ужаснулась.
Ей виделось, что она была с Полей, но Поля была еще маленькая, и были они не то на Воробьевых горах, не то на какой-то высокой-высокой крыше и расхаживали там и любовались зеленью, цветами и роскошным видом на даль. Недалеко от того места, где они ходили, был или крутой обрыв, или край крыши, и Даше очень хотелось взглянуть вниз этого обрыва и, оставив Полю на месте и наказав ей не двигаться, она осторожно пошла к краю обрыва и только было она хотела заглянуть вниз, как услышала испуганный крик Поли. Даша обернулась. Какая-то огромная, еще невиданная ею птица схватила Полю когтями и поднимала вверх. Даша вскрикнула, сама бросилась было вперед, но поскользнулась, упала и покатилась в пропасть.
Прошло с четверть часа, как проснулась Даша, но сердце ее усиленно билось, и какое-то тревожное чувство закрадывалось в него. "Что это, к чему это?" спрашивала сама себя Даша и не находила ответа.
Вдруг в ней, как и вчера, загорелось страшное желание увидеть дочь. "Пойду, пойду, проведаю", сказала она сама себе и, поспешно умывшись и наскоро напившись чаю, оделась и вышла на улицу.
Холодный ветер, как и вчера, пахнул ей в лицо, но нисколько не освежил ее головы; желание увидеть дочь гвоздем засело в ней и не проходило. Сердце не переставало колотиться как-то тревожно и причиняло Даше внутреннюю боль. День стоял серый, унылый, бледного солнца нельзя было разглядеть сквозь густую сеть свинцовых, быстро несущихся куда-то облаков. Ветер порывами метался по улицам, гремя вывесками, ударяя по фонарям и пронизывая насквозь и окутывая холодом прохожих и проезжих.
Все встречавшиеся Даше люди имели пасмурный вид, и вид этих невеселых людей несколько ободрил Дашу. "А может быть, это от погоды у меня так скверно на душе? Вон ведь все надувшись как мышь на крупу".
Она прошла бульваром вниз, поднялась вверх и свернула направо в переулок. Пройдя дома два, она вошла в ворота двора, где помещались меблированные комнаты, в которых жила ее дочь, и по черной лестнице пошла вверх.
Войдя в кухню, в которой стояло несколько самоваров, одни шипящие, другие уже успевшие остыть, валялось несколько пар загрязненных сапог, брюк и пальто, она застала в ней только одну кухарку.