У меня девять жизней
Шрифт:
— Потешно! — расхохотался он. — Ты разве не сущностна, разве ты — чрезмерный звук? Как мне называть тебя?
— Нарана, — был ответ, что означало «Великая Память».
Он больше не смеялся. Было счастье: слушать молча и запоминать. Ибо высшее счастье — не в действии, но в памяти, и в ней же истина. В памяти — истина.
— Погоди, — взмолился он. — Я не могу без действия!
— Слушать и мыслить… — сказала Нарана, и вдруг его схватили за плечи.
Голос извне приказал:
— Поблагодари Нарану и Воспитателя! И встань!
Он
— Встань, встань! — твердил голос Ахуки.
Он со счастливой улыбкой посмотрел на них. Ахука и Брахак. Их лица были неподвижны — серые каменные маски. Он воскликнул:
— Хорошо ли я владею речью, друг Брахак и друг Ахука?
Они воткнулись в него глазами, — да что с ними?
— Что тревожит тебя, друг Ахука?
Краска стала возвращаться на лицо охотника, Брахак сделал успокоительный жест. Старец, Хранитель Великой Памяти, покачал головой и засеменил к выходу. Он вовсе не был светлокожим — выцвел в подземелье.
Медленно, с тем же сверлящим взглядом, Брахак выговорил:
— Как твое имя?
— Коля, ты ведь знаешь, друг Брахак! — и по-русски: — Володь, да посмотри на меня! Они же меня не узнают!
— Повернись… Почему не узнают? Все в порядке…
Ахука засмеялся коротким, невеселым смехом.
— Не-ет, внешностью ты не переменился, пришелец… Вставай же, я тебе помогу. — Взял за плечи, поддержал. — Обошлось, во имя Равновесия…
Колька не спросил, что обошлось. Он охнул, нестерпимые мурашки бежали по ногам, кололи иглами. Разминаясь, постанывая, взглянул на часы. Шестнадцать ноль пять?! А тогда было десять без минут — просидели шесть часов! Как миг единый…
— Идите за мной, поспешайте, — приказал Ахука.
Подгонять не приходилось — двадцать часов они не видели Рафаила, и стал заметен гнет подземелья, пригибал головы. Душно, тяжко… Мимо поющих, шевелящихся оранжевых глыб, мимо неподвижных людей, скорее на волю… Но что за чудище, — думал Колька, — это же гигант немыслимый, не зря они его боятся… показалось им, что со мной беда. Рисковали, значит. Игра того стоила, ай да Великая Память!
Вдруг остановка. От Уха Памяти поднялся человек и загородил им дорогу. Длинный, ясноглазый; костлявые плечи подняты.
— Ахука, — проговорил костлявый, — надо ждать беды.
— Пропусти, мы торопимся.
— Наблюдающий небо, остерегись!
— Остерегись ты, Потерявший имя! — Ахука, как зверь, оглянулся, увидел нагоняющего Брахака и рывком обошел незнакомца. Тот грустно улыбался, и Колька постарался запомнить его тощую фигуру. «Чудак печальный и опасный», как сказал Пушкин, — возьмем его на заметку.
Наверху было жарко. На холме играли другие музыканты, и слушатели были другие. Брахак, сжав губы в линейку, отозвал Ахуку. Их разговор был тих и краток, но кое-что удалось подслушать.
Брахак советовал охотнику оставить пришельцев в покое. Особенно
Володя посмотрел ему вслед и нырнул в лечилище.
Колька еще немного постоял на поляне, хмурясь от головной боли и соображая. Вот они узнали язык, и по логике должно стать легче, а стало непонятно и тягостно. Главное — непонятно, и поговорить не с кем. Плохо, плохо…
Он чувствовал — дело оборачивается очень плохо.
6
Рафаил лежал розовый, бритый. Спал, посвистывая вздернутым носом. Хоть здесь все спокойно… Колька рухнул на лежанку, взялся за виски.
— Бурмистров, болит голова?
— От голода, по-моему, а здесь пусто.
…"Ие-и-о», — провизжали голоса, завертелись оранжевые пятна. Кудрявая девушка протянула ему сверток, вроде блинчика с мясом. Колька пробормотал: «Прохладного полудня…»
— Прими это и съешь. Это бахуш.
В свертке были сушеные белые черви, какие попадаются в яблоках, но крупные, парафиновые — гадость.
— Оч-чень вкусно, похоже на снетки, — сказал Володя. — Ешь, ешь! Это не черви, — он хрустел бахушем вовсю.
— Ну, другая гадость, — Николай нерешительно попробовал и вдруг набросился на хрустящие соленые штучки, как собака весной на траву — с бессознательной жадностью. Голова начала проясняться, спадала боль.
Кудрявая прибежала, принесла кульком свернутый лист с кучей плодов; Колька, морщась от уходящей боли, смотрел на нее. Потрясающая эстетика движений… Ох, что за аппетит, чертовщина!
Они ели так, что треск стоял кругом, — охмелели и развеселились. Володя проговорил:
— Сиги. Необыкновенно вкусны с белым столовым вином, смотри нумер 1250…
Колька захохотал, брызнув оранжевой плодовой мякотью.
— Это сиги, а снетки?..
— «Привозятся в Петербург только морожеными. Это — самая мелкая рыба…». И дальше: «их совсем не потрошат, промыв только как можно лучше, осушить на салфетке».
— Ох-ха-ха! — заходился Колька. — Отлично! «К каждой книге приложен следующий мой штемпель!»
Хорошо! Будто они сидели в уютной кухне Клавдии Ивановны, Володькиной матери, и он, забавляясь, цитировал на память целые страницы из книги «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов» — толстый золоченый корешок красовался на полке, рядом с эмалевыми вместилищами для круп…
Девушка наблюдала за ними внимательно.
— Ну, посмеялись, и к делу. Задаем вопросы, Вовк? Х-м… — Он заговорил на раджана, слушая свой голос: — Прохладного полудня тебе… — Ничего, получалось на раджана. — Мы не знаем твоего имени.