У Лукоморья
Шрифт:
Всюду ли в российских «чайных» нам подают настоящий напиток? Чаще всего это «что-то коричневое» без вкуса и запаха. Это значит неумелый или нерадивый человек свел на нет весь кропотливый труд чаеводов.
Что касается наших домов, то почему-то ушло доброе время дедовских самоваров. Если гость в доме, то хозяин непременно ставит бутылку.
Часто это и гостю не в радость, и хозяин видит, что выпивка ни к чему, но так уж принято. А ведь чай — прекрасный посредник между людьми. Михаил Давиташвили, о котором я уже говорил, написал интересную, поэтичную книгу о чае (она получила союзную журналистскую премию и скоро выходит в русском издании). В книге, помимо прочего, собраны свидетельства людей, понимавших толк в
Мой дед Павел был полуграмотным человеком, но и от него я слышал эти слова в детстве за чайным столом.
Фото автора. 21 июля 1967 г.
Мцхета
(Широка страна моя…)
Мцхета. Это название, может быть, и не всем известно. Но место, где сходятся две кавказские реки, воображение рисовало каждому, кто прочитал Лермонтова.
…Там, где, сливался, шумят, Обнявшись, будто две сестры Струи Арагвы и Куры, Был монастырь. Из-за горы И нынче видит пешеход Столбы обрушенных ворот, И башни, и церковный свод; Но не курится уж под ним Кадильниц благовонный дым…Вот они — Кура и Арагви. И монастырь по-прежнему на своем месте. Лермонтов, стоявший тут более века назад, для постройки, будь она живым существом, показался бы сейчас путником совсем недавним. Постройке тысяча четыреста лет. Если глянуть снизу, с реки, постройка венчает высокую гору и кажется продолжением ее — строгая, величественная и неприступная. Одних она заставляла творить молитву, другие, увидав ее, начинали поэму. В разное время тут побывали Дюма, Горький, Чайковский, Алексей Толстой.
Нынешний путешественник с рюкзаком засыпает экскурсовода вопросами: кто, когда, зачем строил?
Некоторые спешат привнести в историю и свою лепту: карандашом, гвоздем, а то и зубилом, как это сделал некий Миша Ардатов, увековечив свое посещение храма. Камни все терпят.
Самое лучшее время постоять за оградой — вечер, когда волна туристов отхлынула и на горе остаются один только сторож и старая черная лошадь. Сторож тихо покашливает, лошадь гремит металлической цепью. Останки монастыря становятся черными на красном закатном небе. В такую минуту особенно чувствуешь возраст камней.
А под горой в этот час сверкают две реки — Кура и Арагви. Кажется, плавленое серебро стекает из двух долин. И там, где воды сливаются, лежит маленький город. Старый храм на горе выглядит юношей перед сединами этого древнейшего на земле поселения. Пять тысяч лет назад «тут уже было воинственное и густое население».
Мцхета.
Пять тысяч лет — непостижимо огромный срок.
Две любопытные вехи на пути времени: древнейшие изделия — кувшины для вина, в которых поселенцы хоронили умерших, и рядом с раскопками, где кувшины обнаружены, атомный реактор. Два крайних колышка — и между ними пять тысяч лет. Несчетное число войн, цари, глупые и
Многие из древних городов являют собою мертвый музей. Мцхета счастливо избежал этой участи. Его тоже называют «большим музеем под небом». Каждый камень, каждый храм, памятник и поворот улицы — тут история. Но город полон жизни. С горы через окошко монастыря в бинокль можно прочитать вывески магазинов.
Только что построенный дом для спортсменов соседствует с домиком, которому тысяча пятьсот лет. Баня двадцативековой давности соседствует с баней на солнечных батареях. Но все, даже самое новое, неминуемо становится прошлым.
В двадцатых годах нашего века в окрестностях Мцхеты построена гидростанция. По плану ГОЭЛРО это была вторая после Волховской стройка. Энергии станции хватало для всей грузинской промышленности. Сегодня у станции та же мощность. Но это уже старушка. Ее тока едва хватает для питания телевизоров.
Надо заметить, нынешние постройки немногочисленны. Это следствие разумного отношения к главному капиталу города. При современных застройках ничего не стоило раздавить бетоном ветхие камни прошлого, как это во многих городах и сделано. Мцхета и этой участи избежал. Город сделался Меккой туристов, художников, архитекторов и ученых…
Сверху особенно хорошо наблюдать Мцхету вечером. Золотистым валом одна за другой уходят от берега горы. Маленькие дома сумрак постепенно соединяет, только два храма по-прежнему выделяются и царствуют над рекой.
Долго не потухает вечернее небо. Золотыми рушниками по красному растянуты облака. Густеет чернота монастырских стен. Монотонный звук снизу из города, шаги сторожа и невидимый вверху самолет дают остро почувствовать бездонную глубину времени, без начала и без конца.
К реке в толще горы есть древний подземный ход. Из-за боязни, что кого-нибудь из туристов привалит, ход заложили камнем. Мы спустились с горы по тропинке и переправились через реку, чтобы пройти по ночным улицам Мцхеты.
Почти любой город ночью по-особому интересен. Но тут, помимо всего, мы услышали песню. Мы разыскали место, где пели, и закончили день в доме, необычном, как и сам город. В кованых подставках горели свечи.
Возле деревянной стены стояла долбленая из липы посуда, в которой мнут виноград для вина. Тут же стояли деревянные бочки.
На крючьях висели связки лука и чеснока. Хор и танцоры мцхетской самодеятельности в этот вечер справляли победу на каком-то большом конкурсе в Тбилиси. Мы сейчас же были посажены за общий стол. Вино из бочки, грузинский сыр, кукурузная мамалыга, помидоры, шашлык, груши и какие-то травы…
Но главное — за столом были песни. Старинные грузинские песни: тягучие, с подголосками, с грустным и озорным переливом, с бешеным танцем и хлопаньем в ладоши. Застольная песня — не то же самое, что песня со сцены, для публики. Песня, прожившая сотни лет, многое может сказать за столом, потому что идет от сердца. Даже не зная слов, угадываешь печаль и радости прожитого людьми…
На горе ночью.
<