У Червленого яра
Шрифт:
— Тебе нужнее будет, жизнь там дорогая.
— Не надобно, — отвел руку старика Миронег.
— Бери, бери, — настырно вложил серебро гостю Никифор.
Так и расстались.
Впервые за столько месяцев Миронег привычно остался в лесу один, только радости от того не было. Полуночь манила, надобно было спешить. Где только сил набраться? Любой лихой человек сейчас способен отобрать у бортника: и коня, и серебро, и меч — последнее, что осталось от дружинной жизни.
Вечером у жаркого костра на лапнике, завернувшись в кожух, Миронег смотрел на звезды и в каждой звездочке ему чудились искорки
«А ежели я опоздаю, ежели она успеет постричься?» — тревожила мысль. «Успею, нельзя ж так скоро, надобно в послушницах походить, пообвыкнуться». «А ежели уж постриглась?» — настырно лезло в голову. «Коли не захочет обратно со мной, в черницах решит остаться, так я при Суздале жить стану. В работники наймусь к людям, что дитя наше на воспитание возьмут. Приглядывать за малым стану. А коли решится со мной бежать, выкраду, — осознавая греховность помысла, все же твердил Миронег, — она моя жена, я ей воли на постриг не давал. Без воли мужа того творить нельзя. Господи, не забирай ее у меня, не забирай. Прости, коли грешил, оставь ее мне».
[1] Скуделица — коллективная могила.
Глава XXXV. Якимка
«Ризоположения, Ризоположения», — подъезжая к Суздалю, твердил Миронег название монастыря, услышанное в Рязани. Во Владимире он приоделся, для приличия сменив рванину на вполне сносную свиту, скинул растоптанные сапоги, нацепив сафьян. Нельзя же заявиться в монастырь оборванцем. Уже на подступах к молитвенному граду, Миронег расчесал гребнем кудри себе и гриву уставшему коняге. Волнение томило так, что снова разнылась рана.
По небу рыскали малые тучки, грозя сбиться в стаю и пролиться частым дождем. Позади был долгий переход, с ночевками в лесу, поисками бродов и переправ. Тощие облезлые зайцы в немом удивлении провожали одинокого путника, отважившегося в такое время путешествовать, вымешивая грязь и волоча за собой коня. А животину Миронег берег, на ней в обратную дорогу он собирался везти жену.
Пока путник упрямо двигался на север, весна успела сесть хозяйкой, вымела вон последние следы присутствия зимы, стряхнула сырость, обогрела землю. Реки и речушки после половодья вошли в привычные берега, луга покрылись пестрым ковром первоцветов, деревья завернулись в шелковый плат зелени. От запаха молодой хвои и цветов кружилась голова. Как старым знакомым Миронег улыбался труженицам-пчелам. Руки соскучились без дела. «Ничего, скоро назад поедем», — бормотал он себе под нос, и от этого заговора уж и сам уверился, что сможет вырвать Марфу из западни, в которую ее загнал долг княжьей дочери.
Древний град Суздаль возвышался на невысоком холме, вытянувшись вдоль тихой Каменки. За крепостной стеной был виден купол белокаменного собора Рождества Богородицы и деревянные маковки малых церквушек. По округе по десную и шую стороны стояли отдельные крепостицы монастырей. «Который из них?»
— Здрав будь, муж почтенный, — обратился Миронег к одному из трясущихся в телегах
— Вдоль прясел к десному краю правь, там будет.
Миронег повернул коня. Руки вспотели. «Пустят ли? Да хоть узнать для начала про нее, а там уж присматриваться стану. Может, кому плату дам, чтоб весточку передали».
Над головой свилась ватная туча, где-то в отдалении прогромыхал первый в этом году гром. Ой, вольет. Поспешать надобно. Миронег сильней ударил пятками конька, понукая. Конь, неохотно, но ускорил шаг.
Ворота монастыря были открыты, но никого кругом не было. Миронег соскочил с коня, привязал его к врытой для этого коновязи и побрел к воротам. Завалиться так, сразу, в женскую обитель было неприлично, надо было спросить разрешения. Первые крупные капли дождя стали срываться с неба.
Миронег подошел к самому входу и громко произнес приветствие:
— Божьего благословения.
— Благослови Бог, милостивый боярин, — в проеме показалась инокиня, еще не старая женщина, со строгими рубленными чертами лица. — Какая нужда к обители привела? — спокойным будничным тоном произнесла она, осеняя Миронега распятьем.
Миронег не стал разуверять ее в своем лжебоярстве, а сразу перешел к делу.
— Матушка, приехала ли к обители княжна Пронская… Марфа?
И так как инокиня молчала, внимательно разглядывая гостя, добавил, перебарывая волнение:
— Вести дошли, что сюда ее должны были привезти.
— Привезли, — тихо проговорила инокиня, и взгляд ее сменился со строгого на непроницаемый, она словно отгородилась от Миронега невидимой стеной.
— Нельзя ли… — Миронег замялся, — нельзя ли как-то с ней повидаться? — сказал и сам испугался своей отчаянной наглости, понимая, что получит отказ.
— Отчего ж нельзя, можно, — пожала инокиня плечами.
«Можно!» — бурная радость заполнила душу.
— Обогнешь обитель и вниз к реке ступай, — указала инокиня, — вдоль реки пройдешь, погост на холме.
— Погост? — все оборвалось, инокиня стала расплываться пред очами. — Зачем погост?
«Они ее туда вызовут? В монастыре в открытую нельзя увидеться».
— Волю последнюю исполнили. Сказывала, схоронить ее по-простому, смирения ради, без почестей.
— Как это схоронить? С чего ее хоронить? Она ж молоденькая совсем, здоровая?! — Миронега зашатало, но он, стиснув зубы, собрался.
«Да она блажная, эта черница! Точно, вон взгляд какой, чумной».
— Я того не ведаю. В колоде[1] ее уж привезли, — сухо ответила инокиня. — Грех никогда до добра не доводит, — поджала она губы.
Миронег пропустил мимо ушей намек.
— Да врешь ты все! — без почтения зашумел он. — Врешь! Вам Ингварь так наказал сказывать. А она мне жена, венчанная жена! Венчанная пред Богом! Да вы не имеете воли мужа с женой разлучать! Что Бог соединил, да люди не разлучат!
— Померла она, померла. Сказано ж, в колоде уж привезли, — сбросила непроницаемость инокиня, впервые с жалостью посмотрев на Миронега. — Я под надвратной церковью стою, нешто можно под иконами врать?
— Не могла она помереть, я живой, а она померла, то как? — Миронег схватился за виски. — Не могла, пташка моя. Она ж дитя наше под сердцем носила.