Тюрьма
Шрифт:
Странная мысль, пустая, тщеславная. Она — и так, и эдак, всего лишь тщеславна — что будет через сто лет? Пройдут как дуновенье. Но какая-то удивительная связь существует между написанным тобой словом, фразой, понятой и сформулированной мыслью — и тобой самим, твоей судьбой, выбором… Поймут это через сто лет?
На что я трачу время, думаю. И придвигаю в т о р у ю папку. Протоколы, протоколы, протоколы! Обыски, допросы… Ч т о они ищут — бездельники, сколько их! И это только по моему пустяшному делу, а по Москве, а по стране! В тридцатые годы каждого третьего — на распыл, в наше время — к а ж д о
А знают об этом те, кого не коснулось — кто сами себя с в е т я т ?
Вот они — «материалы», вещественные доказательства: Библия, История Церкви, Платонов, Ахматова, Мандельштам, Гумилев, Солженицын… Ну еще бы — Солженицын! Все, что было в доме — что ж я забыл о с в о е м обыске? И так у всех, к кому в то утро пришли — во втором, третьем, четвертом доме… Мой последний роман… Нашли! Добрались… А еще один экземпляр?.. И еще один нашли. Сколько ж их было? Будто не помню, не знаю. Не знаю! И думать не разрешал — не было его, не писал. И третий нашли… Нет четвертого? Не нашли! Что ж вы, Людмила Павловна, обсчитались?
Значит, и этот роман существует, цел. Рукописи не горят, вспомнил вчера Саня. Горят они, на самом деле, но только, если Богу угодно, а не угодно — не найдут. Сохранятся.
Допросы… Ага, сестренка не пошла. Что ж вы, Людмила Павловна, и это не получилось? Не напугали?..
Митя… Ага, Митя! «Вадим Петрович из самых прекрасных людей, которых я удостоился в жизни встретить. Я счастлив, что…» Ну, Людмила Павловна, как же так, Людмила Павловна — опять не вышло? Что-то не клеится в вашем королевстве, машина дает сбой, а казалось, все в ваших руках, семьдесят лет катали, всех под корень, а вырастают детки… Не получается с вашим социализмом, по вашему образу и подобию…
Дальше, дальше! Тридцать допросов… Еще. Тридцать третий, тридцать четвертый — ничего. Где же криминал, Людмила Павловна? Или вам к р и м и н а л не нужен — зачем, когда в первой бумаге, подписанной генерал-лейтенантом ГБ все заранее сказано…
«Знакомы? — Знакомы. — Читали? — Нет. — Совсем ничего? — Ничего.— Кого видали в доме? — Сестру. Мужа сестры…» Ага, еще покойника видели, кто уехал на запад — видели… «О чем разговаривали? — О погоде, о природе, о климате…» «Читали? — Я не читаю книг своих знакомых, не хочу портить отношения…» Научили за почти семьдесят лет: промолчать не значит солгать.
Может быть, так и надо? Но… корябает душу: ты сидишь в тюрьме за свои книги, а твой близкий товарищ…
Но он сказал всего лишь правду: ты пишешь плохо и он предпочитает смолчать, в этой ситуации считает невозможным сказать правду. Наверно, это благородно…
А что такое п л о х о ? Когда дают срок за книгу — она плохая или хорошая? Или когда «сумма прописью» — хорошая, а когда срок… Коробит, корябает душу, но разве за с е б я ? Мне все равно, мне не надо — за того, кто «не хотел портить отношения…», кто говорит свою п р а в д у и совесть его чиста. Ну, коли совесть… Да разве в том дело! Где же криминал, Людмила Павловна? — Н и ч е г о .
«Щапова…» — вижу я. «Протокол допроса Щаповой Нины Александровны…»
Я
— У вас… девочка? — спрашиваю.
Поднимает глаза. Мы рядом: я у маленького столика на привинченном табурете, солнце валит в окно напротив, шелест листьев, звон трамваев; она — за большим столом, сиреневая ниточка ползет из открытого ящика, мелькает крючок…
— Доченька, — губы мягкие, распустила, лицо спокойное, задумчивое,— полтора годика. Нет времени, когда еще сегодня выберусь отсюда…
— Вы ей — сказки, или… рассказы из собственной практики?
— Читайте, Вадим Петрович, у вас мало времени, вот-вот подойдет адвокат. Мы должны к о н ч и т ь сегодня.
— Как… сегодня?
— А так. У меня нет больше времени.
— Зато у меня много. Нет, Людмила Павловна, торопиться я не намерен. Придет адвокат, объяснит…
— Ну погодите…— шипит она и дергает нитку, клубок выпрыгивает на стол, — вы меня запомните!..
— Запомню, запомню…
«Щапова Нина Александровна…» Я нарочно тяну время, не… Нет, не могу читать!..
«Протокол допроса… Щапова…»
«Вопрос: вы знакомы с Полухиным?»
«Ответ: знакома.»
«Вопрос: когда и где вы с ним познакомились?»
«Ответ: Вадима Петровича Полухина я люблю как прекрасного человека и замечательного писателя. А потому, исходя из нравственных, моральных, этических соображений, отвечать на ваши вопросы не буду. Он был арестован с такой жестокостью и бесчеловечностью, в тот день и час, когда его сестра, а у нее нет ни отца, ни матери, была в родильном доме, рожала, что я и по человеческим соображениям ни о чем с вами разговаривать не стану.»
«Вопрос: вам известно, свидетель, что за отказ отдачи показаний вы несете уголовную ответственность и будете привлечены по статье…»
«Ответ: известно.»
«Распишитесь…»
Подпись…
Строки плывут перед глазами, расплываются. Жарко, а мороз по коже. «Огненного искушения, для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного…»
— Людмила Павловна, вы ее… видели?.. Нину Александровну Щапову?
Откусывает нитку, зубы белые, редкие; чепчик почти готов: на полуторагодовалую головку с кудерьками.
— А как же. Видела.
— Расскажите… Какая она…
Ну зачем, к к о м у я лезу, спрашиваю — вот она моя душевная расслабленность!
— Обыкновенная фанатичка. Допрыгается.
Ощущение, что я его где-то встречал, знаю… Мог бы встретить. Скромный, строгий костюм, галстук. Приветливый, благожелательный… Это же а д в о к а т ! Профессиональная благожелательность… Может быть, но это п е р в ы й человек за полгода тюрьмы. Он пришел ко мне, ради меня, он виделся с сестрой, с Митей, я могу ему… доверять!