Тюрьма
Шрифт:
Он старался убить время, только и всего. Глядел на деревья, на желтые сухие листья, на двух всадников, которые ехали шагом, беседуя между собой.
Слишком уж много неприятного узнал он за эти три-четыре дня. Сразу и не переваришь.
Виски больше не хотелось. Но отступать от своих привычек Ален не желал и остановился у незнакомого бара неподалеку от заставы Дофины. Он смотрел на людей, пивших вокруг него, и спрашивал себя, неужели им так же трудно, как ему.
Ну, нет, едва ли! С ним случилось нечто из ряда вон выходящее. Хотя
У некоторых, как и у него, глаза устремлены в пустоту. Что они видят там? Чего ищут?
— Кажется, мы где-то встречались, — проговорил вполголоса какой-то толстяк с багровым лицом изрядно выпившего человека.
— Вы ошиблись, — сухо ответил Ален.
На сегодня линия поведения была намечена твердо, и он не намерен от нее отступать. Ален поужинал в одиночестве в незнакомом ресторане на авеню Терн. Здесь было много постоянных клиентов, на столиках лежали салфетки, просунутые в деревянные кольца.
Ален не был голоден, по все же съел тарелку супа и жареную сосиску с картофелем. Хозяин исподтишка наблюдал за ним. Повезло, что на фотографии, помещенной в газете, он мало на себя похож.
Люди задерживали на нем взгляд, всматривались, морща брови, но потом пожимали плечами, считая, что ошиблись.
Он купил билет в кино на Елисейских полях; билетерша провела его в зал и усадила на место. Он не знал названия фильма, но актеры оказались знакомые, американские. Впрочем, он не следил за действием.
Намеченный план выполнялся им пунктуально: он убивал время, час за часом. Вечером вернулся домой, поднялся на лифте, открыл ключом дверь.
Пустота и тьма. Минна не посмела остаться. Конечно, она подумывала об этом, но слишком форсировать события побоялась.
Он зажег свет. На подносе стояла бутылка, стакан и сифон с содовой.
Он опустился в кресло, налил виски и почувствовал, что его отделяет от людей более глухая стена, чем когда-либо в жизни. Впрочем, нечто подобное он уже испытал, когда завалил экзамены на бакалавра. Он припомнил, как стоял на балконе их квартиры на площади Клиши и смотрел вниз, где закипала ночная жизнь Парижа.
Знали ли эти движущиеся по панели черные фигурки, что их ждет впереди? Алена вдруг потянуло тогда назад, в комнату, ему захотелось сесть к письменному столу и попытаться выразить свои чувства в стихах. Но победило природное чувство юмора. Он остался стоять на балконе, силясь отыскать выход из положения, но ничего не мог придумать.
Сколько раз в детстве и позднее, в отроческие годы ему задавали вопрос:
— Кем ты хочешь стать?
Как будто это от него зависело! С самых ранних лет его не оставляло предчувствие, что будущее зависит от случая, неожиданной встречи, мимоходом услышанной фразы. Одно он знал теперь твердо: ездить на нем не будут. Он не вступит, как отец, на узкую колею, чтобы плестись по ней всю жизнь, так ничего и не обретя в конце пути.
Прошлое вставало в его памяти. Вот родители
— Подготовишься и будешь держать экзамены в октябре.
Перед домом столкнулись две машины, сбежался народ. Сверху похоже на развороченный муравейник. Муравьи размахивают руками. Нелепые, жалкие.
Выход оставался один. Конечно, это было не бог весть что, но на худой конец можно примириться. Он пойдет служить в армию.
Кругом ни звука. Ален вздрогнул, когда в углу гостиной скрипнула деревянная панель.
Ему не следует ни с кем видеться, пока он не примет решения. Ведь и тогда, на балконе, он вернулся в комнату лишь после того, как все решил.
— Ты еще не ложишься? — спросил, выйдя к нему на балкон, отец.
— Нет.
— Тебе не холодно?
— Нет.
— Спокойной ночи, сын.
— Спокойной ночи.
Мать тоже пришла пожелать ему доброй ночи. Она не уговаривала его лечь. Как и отец, она немного побаивалась за сына: они знали, что у него повышенная чувствительность, и боялись неосторожным словом толкнуть его на отчаянный шаг.
Но никакого отчаянного шага он не совершил. Отслужил свой срок-не лучше и не хуже других. Солдат как солдат. Служба в армии, если следовать христианской терминологии, стала для него своеобразным «искусом». Подготовкой к жизни. Он научился выпивать. Сначала только раз в неделю, потому что денег у него не было.
Ален насмешливо посмотрел на бутылку. Она словно дразнила, подначивала его. Стоит лишь безотчетно, привычным движением протянуть руку.
Он встал. Крыши домов, силуэт собора Парижской Богоматери на фоне не совсем еще потемневшего неба, купол Пантеона.
Смехота!
Он вошел в спальню, бросил взгляд на пустую постель и начал раздеваться. Спать не хотелось, не хотелось ничего. Почему он здесь, а не где-нибудь в другом месте? Все дело случая. И Мур-мур тоже — дело случая. И Адриена, которую он окрестил Бэби. Откуда у него эта мания давать людям прозвища?
— Дерьмо! — произнес он вслух.
Ален повторил это ругательство еще раз, когда чистил зубы перед зеркалом в ванной.
Бур, наверно, сидит сейчас, дрожит за свою шкуру, ждет его прихода. Может, даже пистолет купил для защиты своей драгоценной жизни? Или уже смылся из Парижа?
Ален презрительно улыбнулся, надел пижаму, пошел потушить в гостиной свет, но к бутылке не притронулся.
— Спокойной ночи, старик…
Раз нет никого рядом, приходится самому себе желать доброй ночи.
Он заснул не сразу-лежал неподвижно в темноте и гнал от себя неотвязные мысли. Все же, как видно, сон вскоре сморил его. Разбудило Алена внезапное жужжание пылесоса в гостиной.
Простыни на постели были сбиты: вероятно, он метался во сне. Ален не помнил, что ему снилось, осталось лишь смутное сознание, что его преследовали кошмары.