Тысячи лиц Бэнтэн

Адамсон Айзек

Конечно, если тебе немножко не помогут.

Наверное, я притащился сюда в надежде, что если увижу это место, оно как-нибудь уймет мое любопытство по поводу Миюки и ее папаши, и тогда я ухитрюсь собрать себя в кучу, закончить статью про Гомбэя и свалить обратно в Кливленд. Но когда я залез в это богом забытое бетонное болото в центре Токио, результат оказался прямо противоположным. Теперь я был на все сто уверен, что в доме Накодо все очень и очень не так. Ненормально, конечно, но, наверное, именно это я и надеялся разнюхать.

Я попытался представить, как

Миюки стоит на мосту, решается на самоубийство, но, кроме ее родинки, не мог припомнить, как она выглядит. Может, меня заинтриговала не сама родинка, а навязчивость, с которой она лезла в глаза. Любая обычная молодая женщина — а в Японии это, прямо скажем, любая женщина, которая хочет выйти замуж прежде, чем достигнет ужасного возраста двадцать пять лет — уже давным-давно избавилась бы от этой штуки. Но Миюки оставила родинку, что говорило об упрямой независимости, о том, что плевать она хотела на те годы, когда ее дразнили в школе и вечно доставали такими деликатными предложениями разные прекраснодушные типчики, которые, дай им волю, и единорогов превратили бы в лошадей.

Если б не эта родинка, я ни за какие коврижки не узнал бы Миюки в новостях. Не прочел бы статью в газете, и не лазил бы под автострадой, и не увидел бы фигуру, которая теперь торчала на мосту примерно в квартале от меня.

Она стояла абсолютно неподвижно, опираясь на бетонное ограждение и глядя вниз на воду. Как раз так, как я пытался представить Миюки. Несколько секунд я смотрел на девушку и ждал, что та отвернется от воды и пойдет дальше по мосту. Ничего подобного. И тут вдруг раз — и я понял, что она здесь по той же причине, что и я. Если б я знал, что случится в следующие дни с нами обоими, я бы оставил ее в покое, развернулся и свалил. Блин, да я бы умчался не оглядываясь.

Вместо этого я пошел к ней, по улице, бегущей вдоль речного берега. Вне убежища автострады жара была невыносимой. Казалось, жар идет не от солнца наверху, а сразу со всех сторон — этакая беззвучная и невидимая геенна. Женщина так и не шелохнулась, а я так и не спускал с нее глаз. Она стояла скованно, почти формально, глядя только на грязную воду. Тот самый мост, из новостей. Зуб даю. Именно то место, где нашли труп Миюки.

По улице сновал транспорт. Проехал велосипедист, лениво струилась река. Только женщина была неподвижна. Я снова зашел в тень и был уже футах в двадцати, когда женщина вдруг обернулась и увидела, что я иду к ней. Всего секунду смотрела на меня, потом снова уставилась на воду.

Короткие взлохмаченные волосы, свободная бирюзовая безрукавка, якобы потрепанные джинсы, закатанные до середины икры, и красные длинноносые туфли. Я встал рядом и кивком поздоровался. Она ответила тем же, не отводя глаз от реки. Мы постояли немного, глядя на наши неподвижные, молчаливые отражения. А Миюки тоже смотрела на свое отражение за мгновение до смерти? Наверняка посреди ночи канал казался темным и бездонным. Пропасть.

— Она была вашей подругой? — спросил я.

Мы в большом городе, и я был уверен, что, как только я раскрою рот, девчонка свалит в мгновение ока. Ничего подобного.

Она только чуть кивнула, опустив веки и покусывая губу. Потом наконец заговорила, и ее голос почти растворился в грохоте машин.

— Вы верите в привидения? — спросила она.

— Привидения?

— Не то чтобы привидения, — уточнила она. — Думаю, скорее демоны. Или гоблины. Есть такие штуки, под названием каппа. У них зализанные волосы, кожа влажная, и они обожают топить детей. А потом их жрут. А еще любят огурцы. Поди разберись.

Я ответил, что не верю в призраков, демонов или гоблинов.

— Я тоже, — сказала она. — Но если бы каппа реально жили, здесь им самое место. Как думаете?

— Черт его знает, — ответил я. — Огурцов что-то не видать.

— Миюки верила в каппа. А еще в привидения и демонов. Она верила во всякую такую мутотень.

Она говорила, а я смотрел на отражение ее лица в воде. Потом взглянул на собственное и заметил, что, услышав имя Миюки, вполне прилично скрываю удивление. Хотя, с другой стороны, я и не удивился. Я знал, что утопленница — Миюки. Я это просек сразу же, как увидел новости, но, наверное, все еще слабо надеялся, что это не она.

Отвернувшись от воды, я взглянул на девчонку. Худенькая, не выше пяти футов трех дюймов. Всего лишь намек на девчонку, сказать по правде. Уже не ребенок, но еще и не взрослая. Как бы она ни старалась напялить на лицо пресыщенность, глаза у нее были ясные, а черты еще не застыли в маске озадаченности, что появляется, когда годами задаешься вопросом, когда же все пошло наперекосяк и не будет ли еще хуже.

— Вы с ней близко дружили? — спросил я. Мельком глянув на меня, девчонка снова уставилась на воду. Пожала костлявыми плечами, но жест вышел не таким безразличным, как она надеялась. Над головой у нас взвыли гудки и раздался визг шин. Я подождал грохота металла и звона разбитого стекла, но, должно быть, обошлось без аварии. Машины по-прежнему ехали мимо.

— Она со школы была моей лучшей подругой.

— Мне бы узнать о ней побольше, — сказал я. — Если хотите рассказать. Говорят, это помогает.

— Да чем помогут разговоры?

— Черт его знает. Говорят, помогает.

— А еще говорят, нельзя разговаривать с незнакомцами, — парировала она. — Я ни хрена о вас не знаю. Даже имени. Может, вы извращенец какой-нибудь. В смысле, вы же не станете отрицать, что как-то ненормально тусоваться под автострадой. Это порядком стремно, скажу я вам.

— Понятия не имею, что в наши дни считается нормой. Но я не извращенец и даже не чудик какой-нибудь. Я журналист.

— Пишете статью про Миюки?

— Вообще-то нет.

— Тогда на хрена вы тут слоняетесь?

— Я, в общем, сам не особо уверен. — ответил я. — Но, наверное, я здесь по тем же причинам, что и вы. Думаю, вы пришли сюда потому, что часть вас не может смириться с тем, что подруги больше нет. Происшедшее беспокоит вас, и вы ищете хоть какой-то ответ, то, что придаст всему смысл.