Тысяча душ
Шрифт:
Другая непременно требовала, чтоб маленький князек взял от нее красненькое яичко. Тот не брал, но княжна разрешила ему и подала за это старухе несколько горстей пряников. Та ухватила своей костлявою и загорелою рукою кончики беленьких ее пальчиков и начала целовать. Сильно страдало при этом чувство брезгливости в княжне, но она перенесла.
– Багышенка, гдай мне генточку!
– кричал дурак из Спиридонова, с скривленною набок головою и с вывернутою назад ступнею.
Княжна решительно уж не могла его видеть. Бросив ему целую связку лент, она проворно отошла от него.
–
– кричал дурак, хлопая в ладони и прыгая на одной ноге.
Стоявшие около него мальчишки с разинутыми ртами смотрели на ленты и позументы в его руках.
Раздав все подарки, княжна вбежала по лестнице на террасу, подошла и отцу и поцеловала его, вероятно, за то, что он дал ей случай сделать столько добра. Вслед за тем были выставлены на столы три ведра вина, несколько ушатов пива и принесено огромное количество пирогов. Подносить вино вышел камердинер князя, во фраке и белом жилете. Облокотившись одною рукою на стол, он обратился к ближайшей толпе:
– Эй, вы! Что ж стоите! Подходите!
Мужики переглядывались и не решались, кому начать.
– Что ж? Подходите!
– повторил дворецкий.
Из толпы, наконец, вышел сухощавый, сгорбленный старик, в широком решменском кафтане, низко подпоясанный и с отвислой пазухой. Это был один из самых скупых и заправных мужиков князя, большой охотник выпить на чужой счет, а на свой - никогда. Порешив с водкой, он подошел к пиву, взял обеими руками налитую ендову, обдул пену и пил до тех пор, пока посинел, потом захватил середки две пирога и, молча, не поднимая головы, поклонился и ушел. Ободренные его примером, стали выходить и другие мужики. Из числа их обратил только на себя некоторое внимание священников работник - шершавый, плечистый малый, с совершенно плоским лицом, в поняве и лаптях, парень работящий, но не из умных, так что счету даже не знал. Как вышел он из толпы, так все и засмеялись; он тоже засмеялся и, выпив водки, поворотил было назад.
– А пива?
– сказал ему дворецкий.
Парень воротился, выпил, не переводя дух, как небольшой стакан, целую ендову. В толпе опять засмеялись. Он тоже засмеялся, махнул рукой и скрылся. После мужиков следовала очередь баб. Никто не выходил.
– Подходите!
– повторял несколько раз дворецкий.
– Палагея, матка, подходи; что стоишь?
– раздалось, наконец, в толпе.
– Ой, нет, матонька! Другой год уж не пью, - отвечала Палагея.
– Полно-ка, полно, не пью, скрытный человек!
– проговорила густым басом высокая, с строгим выражением в лице, женщина и вышла первая. Выпив, она поклонилась дворецкому.
– Князю надобно кланяться, - заметил тот.
– Ну, батюшка, дуры ведь мы: не знаем. Извини нас на том, - отвечала баба и отошла.
Потом опять стали посылать Палагею. Она не шла.
– Да что нейдешь, модница?.. Чего не смеешь?.. О! Нате-ка вам ее! сказала лет тридцати пяти, развеселая, должно быть, бабенка и выпихнула Палагею.
– Ой, согрешила! Что это за бабы баловницы!
– проговорила Палагея; впрочем, подошла к столу и, отпив из поднесенного ей стакана половину, заморщилась и хотела возвратить его.
– Что ж, допивайте!
–
– Ой, сударь, не осилишь, пожалуй!
– отвечала Палагея, однако осилила и сверх этого еще выпила огромный ковш пива.
За Палагеей вышла веселая бабенка. Она залпом хватила стакан водки и тут же подозрительно переглянулась с молодым княжеским поваренком.
К водке нашлась только еще одна охотница, полуслепая старушонка, гладившая княжну по плечу. Ее подвела другая человеколюбивая баба.
– Поднеси, батюшка, баушке-то: пьет еще старая, - сказала она дворецкому.
Тот подал. Старуха высосала водку с большим наслаждением, и, когда ей в дрожащую руку всунули середку пирога, она стала креститься и бормотать молитву.
После нее стали подходить только к пиву, которому зато и давали себя знать: иная баба была и росту не более двух аршин, а выпивала почти осьмушку ведра.
Забродивший слегка в головах хмель развернул чувство удовольствия. Толпа одушевилась: говор и песни послышались в разных местах. Составился хоровод, и в средине его начала выхаживать, помахивая платочком и постукивая босовиками, веселая бабенка, а перед ней принялся откалывать вприсядку, как будто жалованье за то получал, княжеский поваренок.
Гораздо подалее, почти у самых сараев, собралось несколько мужиков и запели хором. Всех их покрыл запевало, который залился таким высоким и чистейшим подголоском, что даже сидевшие на террасе господа стали прислушиваться.
– C'est charmant, - проговорил князь, обращаясь к толстяку.
– Oui, - отвечал тот.
– Интересно знать, кто это такой?
– сказал князь, вслушиваясь еще внимательнее.
– Это мой кучер, ваше сиятельство, - сказал, вскакивая, становой пристав.
– Прекрасно, прекрасно!
– проговорил князь.
Становой самодовольно улыбнулся.
– Больше за голос и держу ваше сиятельство; немец по фамилии, а люблю русские песни, - проговорил он.
– Прекрасно, прекрасно!
– повторил князь.
– Только надобно бы его сюда поближе, - отнесся он к Четверикову.
– Oui!
– отвечал тот.
– Сейчас, ваше сиятельство, - подхватил становой и убежал.
Через несколько минут он подвел запевалу к террасе. По желанию всех тот запел "Лучинушку". Вся задушевная тоска этой песни так и послышалась и почуялась в каждом переливе его голоса.
Княгиня, княжна и Полина уставили на певца свои лорнеты. М-r ле Гран вставил в глаз стеклышко: всем хотелось видеть, каков он собой. Оказалось, что это был белокурый парень с большими голубыми глазами, но и только.
– Какое прекрасное лицо!
– отнеслась Полина к Калиновичу.
– Да, - едва нашелся тот отвечать.
Его занимало в эти минуты совершенно другое: княжна стояла к нему боком, и он, желая испытать силу воли своей над ней, магнетизировал ее глазами, усиленно сосредоточиваясь на одном желании, чтоб она взглянула на него: и княжна, действительно, вдруг, как бы невольно, повертывала головку и, приподняв опущенные ресницы, взглядывала в его сторону, потом слегка улыбалась и снова отворачивалась. Это повторялось несколько раз.