Тысяча душ
Шрифт:
– Вы, верно, боитесь ездить верхом?
– заметила вдруг княжна.
– Почему же вы думаете, что я боюсь?
– возразил Калинович, несколько кольнутый этим вопросом.
– Вы статский: статские все боятся, - отвечала княжна.
– Нет, я не боюсь, - отвечал Калинович.
Кавалькада начала собираться тотчас после обеда. М-r ле Гран и князек, давно уже мучимые нетерпением, побежали взапуски в манеж, чтобы смотреть, как будут седлать лошадей. Княжна, тоже очень довольная, проворно переоделась в амазонку. Княгиня кротко просила ее бога ради ехать осторожнее и не скакать.
– И я вас, княжна, о том
– Ничего, - отвечала весело княжна.
– Нет, я ей не позволю, - сказала Полина.
– Пожалуйста!
– проговорили князь и княгиня в один голос.
Когда лошадей подвели к крыльцу, князь вышел сам усаживать дам. Князек и m-r ле Гран были уже верхами: первый на вороном клепере, а ле Гран на самом бойком скакуне. Полина и княжна сели на красивых, но смирных лошадей. Калиновичу, по приказанию князя, тоже приведена была довольно старая лошадь. Но герой мой, объявивший княжне, что не боится, говорил неправду: он в жизнь свою не езжал верхом и в настоящую минуту, взглянув на лоснящуюся шерсть своего коня, на его скрученную мундштуком шею и заметив на удилах у него пену, обмер от страха. Желая, впрочем, скрыть это, он начал спокойно усаживаться.
– Monsieur Калинович, не с той стороны садитесь!
– воскликнул ле Гран.
Князек захохотал.
– Все равно, - заметил князь.
– Все равно!
– повторил сконфуженным голосом Калинович и затянул поводья. Лошадь начала пятиться назад. Он решительно не знал, что с ней делать.
– Не держите так крепко!
– сказал ему князь, видя, что он трусит. Калинович ослабил поводья. Поехали. Ле Гран начал то горячить свою лошадь, то сдерживать ее, доставляя тем большое удовольствие княжне и маленькому князьку, который в свою очередь дал шпоры своему клеперу и поскакал.
– Bien, bien! [74]– кричал француз и понесся вслед за ним. Княжна тоже увлеклась их примером и понеслась. Калинович остался вдвоем с Полиной.
– Вас, я думаю, мало интересуют наши деревенские удовольствия, - начала та.
– Почему ж?
– спросил Калинович, более занятый своей лошадью, в которой видел желание идти в галоп, и не подозревая, что сам был тому причиной, потому что, желая сидеть крепче, немилосердно давил ей бока ногами.
– Ваши мысли заняты вашими сочинениями, - отвечала Полина.
74
Хорошо, хорошо! (франц.).
Калинович молчал.
– И какое это счастье, - продолжала она с чувством, - уметь писать, что чувствуешь и думаешь, и как бы я желала иметь этот дар, чтоб описать свою жизнь.
– Отчего ж вы не опишете, - проговорил, наконец, Калинович, все не могший совладать с своей лошадью.
– Сама я не могу писать, - отвечала Полина, - но, знаете, я всегда ужасно желала сблизиться с каким-нибудь поэтом, которому бы рассказала мое прошедшее, и он бы мне растолковал многое, чего я сама не понимаю, и написал бы обо мне...
Калинович вместо ответа взглянул вдаль.
– Княжна ускакала; вы не исполнили вашего обещания княгине, - заметил он.
– Ах, да; закричите ей, пожалуйста, чтоб она не скакала!
– проговорила Полина.
– Княжна, князь
– крикнул Калинович по-французски. Княжна не слыхала; он крикнул еще; княжна остановилась и начала их поджидать. Гибкая, стройная и затянутая в синюю амазонку, с несколько нахлобученною шляпою и с разгоревшимся лицом, она была удивительно хороша, отразившись вместе с своей серой лошадкой на зеленом фоне перелеска, и герой мой забыл в эту минуту все на свете: и Полину, и Настеньку, и даже своего коня...
В остальную часть вечера не случилось ничего особенного, кроме того, что Полина, по просьбе князя, очень много играла на фортепьяно, и Калинович должен был слушать ее, устремляя по временам взгляд на княжну, которая с своей стороны тоже несколько раз, хоть и бегло, но внимательно взглядывала на него.
V
21 июля были именины князя. Чтоб понять все его уездное величие, надобно было именно в этот день быть у него. Еще с раннего утра засуетилось перед открытыми окнами кухни человек до пяти поваров и поваренков в белых колпаках и фартуках. Они рубили мясо, выбивая такт, сбивали что-то такое в кастрюлях, и посреди их расхаживал с важностью повар генеральши, которого князь всегда брал к себе на парадные обеды, не столько по необходимости, сколько для того, чтоб доставить ему удовольствие, и старик этим ужасно гордился. Часу в девятом князь, вдвоем с Калиновичем, поехал к приходу молиться.
На колокольне, завидев их экипаж, начали благовест. Священник и дьякон служили в самых лучших ризах, положенных еще покровом на покойную княгиню, мать князя. Дьячок и пономарь, с распущенными косами и в стихарях, составили нечто вроде хора с двумя отпускными семинаристами: философом-басом и грамматиком-дискантом. При окончании литургии имениннику вынесена была целая просфора, а Калиновичу половина.
– Откушать ко мне, - проговорил князь священнику и дьякону, подходя к кресту, на что тот и другой отвечали почтительными поклонами. Именины - был единственный день, в который он приглашал их к себе обедать.
Возвращаясь домой и проезжая по красному двору, князь указал Калиновичу на вновь выстроенные длинные столы и двое качелей, круговую и маховую.
– Это для народа; тут вы уже увидите довольно оживленную толпу, заметил он.
– Вы и о народе не забываете!
– проговорил Калинович тоном удивления и одобрения.
– Да, я люблю, по возможности, доставлять всем удовольствие, - отвечал князь.
В зале был уже один гость - вновь определенный становой пристав, молодой еще человек, но страшно рябой, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и с серебряною цепочкою, выпущенною из-за борта как бы вроде аксельбанта. При входе князя он вытянулся и проговорил официальным голосом:
– Честь имею представиться: пристав второго стана, Романус.
– Очень рад, очень рад познакомиться, - отвечал князь, пожимая ему руку.
– И вместе с тем позвольте поздравить вас со днем вашего тезоименитства, - продолжал пристав.
– Благодарю вас, благодарю, - отвечал князь, сжимая еще раз руку пристава.
– Прощу извинения, - продолжал становой, - по обязанностям моей службы, до сих пор еще не имел чести представиться вашему сиятельству.
– О, помилуйте! Я знаю, как трудна ваша служба, - подхватил князь.