Тяжесть венца
Шрифт:
Предложение было более чем заманчивым. Анна почувствовала знакомое волнение перед скачкой: напряжение в ладонях, предвкушающих тепло поводьев, ощущение власти над мощью послушного и разумного животного. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели. Толпа на лугу загудела, перекрывая благовест монастыря.
– Я еду! – решительно заявила она.
– Превосходно! Я знал, что Мираж обрадует вас. Однако я вовсе не желаю, чтобы вы гарцевали на нем в наряде послушницы. И если принцесса не побрезгует подождать несколько минут в доме мельника, ей доставят туда все необходимое.
По тому, как Анна торопливо взбежала по наружной лестнице на второй этаж, было видно ее нетерпение. Здесь ее ожидал еще один сюрприз. Слуги герцога внесли небольшой сундучок, и когда Анна его открыла, то обнаружила
Но через миг она уже не думала о Глостере, не в силах оторвать глаз от своего лица.
Поистине, как должна была заледенеть душа, чтобы столь долго пренебрегать собственной внешностью. Анна словно заново узнавала себя. В монастыре не было зеркал, и если порой она ловила свое искаженное отражение в серебряной чаше монстранца [19] или в тихой воде речной заводи, то вовсе не испытывала желания любоваться им. Но сейчас ей хотелось именно этого. Ясное зеркало отражало ее такой, какой она стала, пройдя через долгие месяцы тоски и одиночества.
19
Монстранц – сосуд для святых даров.
– Это не я… – беззвучно прошептала она. – Эта женщина слишком хороша, чтобы быть Анной Невиль.
Лицо ее, прежде сохранявшее почти детскую округлость, теперь стало удлиненным, резче проступили линии скул, а вокруг глаз лежали нежные голубоватые тени, что придавало прозрачным зеленым глазам сумрачное выражение. Длинные шелковистые ресницы затеняли уголки век, и от этого разрез глаз казался еще более необычным. Кожа, вследствие уединенной жизни, приобрела ровную перламутровую прозрачность, и поэтому чувственный рот Анны с полными, нежно очерченными губами казался вызывающе ярким. Она закусила губы, и лицо сразу стало строгим. Но внезапно явилось воспоминание, как когда-то в детстве она строила перед зеркалом рожицы, и Анна улыбнулась, с удивлением отметив, что ни черное покрывало, ни траурная, обрамляющая щеки повязка не могут скрыть ее сияющей юности. Ей было двадцать четыре года – вполне зрелый возраст, и после всего пережитого Анна казалась себе состарившейся и умудренной опытом. Однако эта юная женщина, что смотрела на нее из глубины полированной пластины, словно бросала вызов горю и бедствиям своей цветущей юностью и красотой.
– Ты лжешь, – сказала Анна отражению. – Невозможно цвести, когда сердце мертво. Невозможно радоваться жизни, когда все, что было ее сутью, осталось в прошлом. Можно жить день за днем, но лишь воспоминания принесут мгновения призрачного счастья. Тебе совершенно незачем быть такой красивой.
Однако ее женское тщеславие было удовлетворено. Отбросив черное покрывало, она распустила свои густые и мягкие, как шелк, волосы, цветом напоминающие красное дерево, но более глубокого и благородного оттенка. Когда-то, в знак траура, она обрезала их едва ли не под корень. Теперь они вновь отросли и стали куда пышнее, так что приходилось стягивать их в тяжелый узел на затылке.
И вновь Анна улыбнулась себе, одновременно сердясь на свою суетность. В глубине ее души теплилось ожидание радости.
Откинув скрывавшее содержимое сундучка покрывало, Анна стала вынимать и раскладывать на широкой скамье то, что было привезено Ричардом. В дверь постучали. Явилась толстая мельничиха, чтобы предложить госпоже свои услуги. Но Анна отказалась и даже покраснела, ибо в монастыре отвыкла, что кто-либо может увидеть ее наготу.
Она одевалась медленно, с каким-то поистине острым наслаждением. После грубой шерстяной нижней рубахи батистовое белье и чулки тончайшего полотняного плетения казались невесомыми. Поначалу они холодили тело, затем согрелись и словно срослись с кожей. Пальцы ее перебирали мягкую фланель нижних юбок с шелковой оборкой, не решаясь коснуться самого платья. Оно было великолепным – из прекрасного генуэзского бархата, казавшегося черным на первый взгляд, на деле же необыкновенно
Когда Анна, изящно подхватив шлейф, спустилась по лестнице, к ней устремилось столько взглядов, что она почувствовала себя стесненно. Солдаты в касках и вытертых куртках буйволовой кожи, крестьяне в дерюге и овчинных безрукавках, немытые и взъерошенные детишки с просвечивающим сквозь лохмотья голым телом – все замерли, не в силах отвести глаза от ослепительной госпожи, Бог весть каким чародейством занесенной в этот дикий край. Они привыкли видеть Анну в монастырской церкви или одиноко прогуливающейся вдоль ручья, теперь же руки сами потянулись к войлочным колпакам.
Ричард приблизился и осторожно поцеловал кончики ее пальцев.
– Подумать только, леди Анна, когда-то я имел дерзость дразнить вас лягушонком!
Анна откинула голову. На губах ее появилась улыбка. Она была немного выше горбатого герцога и глядела на него сверху вниз. Ричард предложил руку, она изящно оперлась на нее, и они прошли туда, где, звеня наборной сбруей, нетерпеливо бил копытом Мираж. На иноходце были дамское седло красной кордовской кожи и шитый галуном чепрак.
Джон Дайтон был единственным, кто никак не реагировал на перемену, происшедшую с Анной. Он невозмутимо подвел к ней коня и придержал стремя. В стороне стоял белый нормандский жеребец Ричарда, а трое копейщиков, которые должны были сопровождать герцога во время прогулки, уже держали под уздцы своих разгоряченных коней.
Ричард стремился к тому, чтобы прогулка выглядела не менее пышно, чем королевский выезд. Но здесь он совершил ошибку. Анна и без того была слишком возбуждена своим превращением из послушницы в знатную даму. Поэтому, едва оказавшись в седле, она испытала сильное и необычайное чувство. Словно шквал пронесся по глади уснувшего озера ее души. И пока Ричард, прихрамывая, шел к своему коню, а копейщики подтягивали подпруги, Анна, отдавшись неукротимому порыву, отпустила повод и, хлестнув коня, ринулась вперед.
– Догоняйте, сэр Ричард!
Герцог Глостер на мгновение застыл, глядя ей вслед. Он видел, как Анна стремительно несется по склону прочь от селения, как легко заставляет коня взять с разбега небольшую изгородь, а затем, рассыпая тысячи сверкающих брызг, вброд пересекает ручей. Здесь всадница задержалась, заставив Миража кружить на месте, словно выбирая дорогу, а затем вновь дала шпоры иноходцу и грациозно, слегка откинувшись в седле, галопом пронеслась у подножия известняковых скал. Темная вуаль плескалась на ветру. Мираж, узнав хозяйку, радостно ржал.
Конь Ричарда фыркнул, дрожь прошла по его коже. Герцог очнулся. Рывком поднялся в седло и, дав знак копейщикам следовать за ним, сжал коленями бока лошади, бросив ее в галоп.
«Дьявол! Мне не следовало забывать, что в Анне сидит семейный бес Невилей и никогда нельзя предсказать, что она может выкинуть в следующую минуту».
Темная фигура Анны маячила далеко впереди. Она неслась, как истинная амазонка, вернувшаяся в родную стихию. Вмиг все навыки верховой езды вернулись к ней. Ричард, приподнявшись на стременах и почти лежа на загривке коня, то и дело пришпоривал его. Все больше отставая, позади скакали охранники.