Тяжесть венца
Шрифт:
– Мудрено же вам было уговорить восьмилетнего ребенка! Но разве то, что ее отец прославил свое имя мечом, что не плел интриг при дворе, а был известен по всей границе как гроза Чевиотских гор, – разве это ничего не значит для чести его дочери? Наш король Эдуард высоко ценил и почитал Филипа Майсгрейва, граф Нортумберленд был его кумом, а шотландцы страшились и уважали его в равной мере. И моя дочь с честью может носить имя Майсгрейв. Я не отдам ее вам, Дик Глостер!
– Поздно, леди Анна, – спокойно, но твердо остановил ее Ричард. – Я уже объявил Кэтрин своей дочерью и не думаю, что вы настолько неразумны, чтобы на всю Англию ославить своего мужа как лжеца. К тому
Анна во все глаза смотрела на него.
– Но ведь вы не верите в благородство, Дик Глостер? Почему же вы пытаетесь взывать к тому, чего нет?
– Я знаю, что вы не лишены здравого смысла.
На мгновение их взгляды скрестились.
– Как вы могли? – вдруг всхлипнула Анна. – Воспользовались своей властью и лишили ребенка славного имени ее отца! Еще одна побочная ветвь в гербе Йорков. Теперь Кэтрин всю жизнь обречена носить клеймо незаконнорожденной.
Ричард невозмутимо поправил застежку плаща на груди.
– Всем известно, что капля королевской крови перевешивает любые свидетельства о чистоте рождения. Вспомните, разве Вильгельм I, до того как получил грозное имя Завоеватель, не звался при дворах Европы Вильгельмом Ублюдком? А разве правящие ныне в Испании Тостамары не были плодом любви короля Альфонса XI и некоей Элеоноры де Гузман? Даже сейчас некий джентльмен Генри Тюдор, все предки которого имеют бастардную полосу в гербе, пытается доказать Европе, что имеет больше прав на трон, чем Йорки. И если герб, который я дал Кэтрин, пересечет слева направо косая полоса [49] , это не лишит чести принцессу из рода Плантагенетов. Она сможет рассчитывать на самую блестящую партию, о какой никогда не смела бы мечтать наследница барона, даже столь славного, как Филип Майсгрейв. Вот все мои аргументы. Если же вы, вместо того чтобы отблагодарить меня, рискнете оспаривать мое решение, я не побоюсь объявить вас душевно больной, даже невзирая на вашу беременность. И в таком случае вряд ли вам стоит рассчитывать видеться с Кэтрин.
49
Так называемая бастардная полоса указывала на внебрачное рождение потомка знатного рода.
Анна боролась с сотрясавшей ее дрожью. В ушах стоял гул. Уильям Херберт говорил ей еще в Йорке: «Вы его пленница, как и я…» Но Уильям надеялся когда-нибудь вырваться из-под опеки Ричарда, у нее же выхода не было. Странная мысль внезапно посетила ее: «Я была его пленницей с того момента, как он обнаружил меня в Нейуорте».
Ричард говорил еще что-то, но она уже не слышала его. Он не успел подхватить ее, как она без чувств рухнула на плиты пола…
Когда Анна пришла в себя, возле нее хлопотали Матильда Харрингтон и Джеральдина Нил. Анна закашлялась от запаха едкой эссенции, которую поднесла к ее носу статс-дама. Потом увидела, что находится в спальне, а вокруг толпится множество людей.
– Вам уже лучше, дорогая? – услышала она рядом участливый голос Ричарда. Он говорил мягко, с волнением. – Вы так напугали меня, любовь моя, когда лишились чувств!
Какой нежный голос! У Анны саднила разбитая им в кровь губа. Она невольно поднесла к ней ладонь.
– Вы ушиблись при падении, Анна. Ох, эти неожиданные и такие опасные для беременных дам обмороки!
И, повернувшись к собравшимся, громко объявил:
– Теперь, когда моя супруга пришла в себя и ей больше ничего не грозит, я хочу поделиться с вами радостной вестью, господа.
Вечером в Мидлхеме был устроен пир в честь возвращения герцога. Вдоль стен огромного зала расставили столы, на хорах гремела музыка. К колоннам прикрепили факелы из душистого дерева – их было так много, что, несмотря на открытые окна, в зале скоро стало невыносимо душно. Поэтому Ричард не стал возражать, когда Анна, сославшись на головную боль, покинула застолье и поднялась на открытую галерею донжона.
Внизу, во дворе, пылали костры, челядь тоже веселилась. Герцог Глостер велел откупорить для дворни бочонок вина, и люди пили за здравие герцога и герцогини, а также за появление на свет наследника.
Позади себя Анна различила шаги и, оглянувшись, увидела Уильяма. Как и все, он был пышно одет, но лицо его было печальным. Анна попыталась улыбнуться.
– Простите, Уил, но я еще не имела возможности поговорить с герцогом о вашей свадьбе.
Юноша приблизился, взял ее руку.
– И не стоит.
– Но тогда ведь…
– Я остаюсь. Я хочу всегда быть подле вас.
Чистый мальчик, нежный и преданный. Сын графа Пемброка, которого казнил ее отец. Он стал ей ближе всех, он был с ней искренен и всегда стремился оказать помощь. Однако ей давно следовало заметить, как он, замкнутый и молчаливый с другими, оживляется, когда они остаются наедине. Анна чувствовала себя виноватой, но на душе у нее потеплело. Она даже попробовала пошутить:
– Что ж, оставайтесь, Уил. А когда вы наденете рыцарский пояс, я с удовольствием стану вашей дамой.
Ответ юноши поразил Анну.
– О нет. Дама сердца должна быть одна, как и жизнь. Я всегда презирал молодчиков, то и дело меняющих цвета своих возлюбленных. Моей дамой станет та, кого я назову своей супругой. А вы… Вы первая, о ком я думаю непрестанно. Говорят, в моем возрасте это быстро проходит. Но пока… – Он попытался улыбнуться. Потом поднял на нее взгляд, в нем была твердость. – Я больше никогда не осмелюсь заговорить с вами о своей любви. Но я буду счастлив, если смогу быть рядом, служить вам. И простите, если я оскорбляю вас своими чувствами.
От нежности у Анны заныло сердце.
– Оскорбить любовью нельзя, мой мальчик. И я благодарна вам, что вы поддержали меня именно сейчас. Вы все понимаете, Уил, с поразительной для вашего возраста проницательностью. Дай вам Бог встретить достойную вас даму – будь это ваша невеста или кто-то иная. Я же люблю вас как младшего брата, как преданного друга. Благослови вас Господь, Уильям Херберт.
Она взяла его голову в ладони и поцеловала в лоб.
Юноша напряженно молчал. Анна видела, как он судорожно сглотнул, и, чтобы отвлечь его, поведала о разговоре с Ричардом по поводу Кэтрин. Теперь Уильям смотрел на нее с состраданием, но Анна заставила себя улыбаться.
– Вы сами говорили, Уил, что для Кэтрин это большая честь. Что же до моих отношений с Ричардом, то они вскоре наладятся, если я буду послушна.
По лицу Уильяма прошла судорога, но он не произнес ни слова. По винтовой лестнице они спустились в пиршественный зал.
Ричард был уже изрядно навеселе, но это выражалось лишь в неестественном блеске его глаз.
– Клянусь небом, миледи, вы очаровываете всех. Бекингем восхищен вами, мой племянник Ла Поль только и толкует о вас, и даже Френсис Ловел, которого вы обвели вокруг пальца, пытался выступить в вашу защиту. Однако куда больше я изумлен тем, что вы приручили этого волчонка Херберта. Мне уже доложили, что он больше не вспоминает о своей ненависти к Невилям.