Тяжесть венца
Шрифт:
– Не угодно ли будет вашей светлости…
– Нет. Я ничего не хочу. Оставьте меня. Могу ли я хоть изредка быть предоставленной самой себе?
Но уже на другой день Анна держалась весело и любезно. И последующие несколько дней она посвятила прогулкам по столице Севера Англии – Йорку.
Каждый день она посещала мессу в Минстере. Кошель ее был полон денег, и она щедро раздавала милостыню, а затем молоденькие фрейлины вели ее в торговые ряды, в лавки, мастерские, к витринам ювелиров. У Анны невольно начинали блестеть глаза. Она перебирала мерцающий жемчуг, разглядывала затейливые безделушки, примеряла филигранные пояса, тонкие, как дым, сетки для волос.
Йорк был очень богатым торговым городом. С моста Узбридж открывался вид на гавань, где на реке стояли огромные барки, груженные товарами, а также главным богатством Севера Англии – шерстью. Эти суда плыли вниз по
Анна уже стала привыкать к этому шуму, перестала чувствовать вонь города, замечать его грязь. Она спокойно смотрела на дурно мощенные улочки, выпуклые посредине, но с грязевыми водосборниками по бокам. Однако если не глядеть на землю, а поднять глаза, то в Йорке было на что полюбоваться. Оштукатуренные или каменные дома с островерхими кровлями, узкими окнами, стрельчатыми дверными проемами, арками и угловыми башенками тянулись квартал за кварталом. От небольших площадей разбегались тесные кривые улочки: Петергейм, Лоу, Хай-стрит, Шеймблз. И повсюду – несусветная толчея: снуют клерки с заложенными за ухо гусиными перьями, громко зазывают покупателей торговки устрицами с корзинами на голове, сгибаясь под тяжестью товаров, бредут носильщики, бранящиеся на чем свет стоит, когда тележки зеленщиков или ручные носилки загораживают им дорогу. Небольшие сады, принадлежавшие знатным особам или монастырям, уже оделись зеленью, а над ними взмывали шпили церквей и монастырей: аббатства Святой Марии, госпиталя Святого Леонарда, монастыря Троицы, ратуши и, конечно же, господствовавшего над всей округой великолепного Минстера. Здания Йорка, основанного еще римлянами, зачастую возводились на древних фундаментах. Здесь можно было увидеть старые башни датчан и саксов, облагороженные нормандскими сводами, но больше всего разросшийся в последние годы город поражал великолепием готики – невесомыми стрелами шпилей, гранитными цветами, стрельчатыми арками, вертикальными настенными переплетами, искусно соединенными в единое целое.
Совершая эти прогулки, Анна неустанно искала дом, некогда принадлежавший рыцарю Майсгрейву, но за эти годы столько домов в Йорке было снесено и отстроено заново, столько улиц переменило направление, а то и вовсе исчезло, что все попытки казались безуспешными. И лишь случайно, проезжая по одному из проулков, Анна подняла глаза и неожиданно увидела за каменной оградой знакомые солнечные часы на башенке, а напротив – покатую кровлю и кованый флюгер в виде стрелки.
Ее свита так и не поняла, что произошло с их госпожой, когда она вдруг спрыгнула с коня и почти бегом кинулась к дому какого-то йоркского меховщика.
В доме достойного купца началась настоящая паника, когда узнали, что сиятельная герцогиня Глостер почтила посещением их подворье. Все домочадцы высыпали наружу, кланялись высокородной даме, она же вдруг попросила оставить ее в покое и, как простая горожанка, уселась на каменную тумбу у ворот и все глядела на дом, словно грешник на врата рая.
Неудивительно, что она так долго не могла найти это здание. У дома появились новые пристройки, а когда-то беленый фасад приобрел буро-коричневую окраску. У Анны едва слезы не навернулись на глаза, когда под штукатуркой она разглядела почти стесанное изображение герба прежнего владельца. Парящий орел, который больше никогда не взмахнет своими крыльями… На этой тумбе девять лет назад сиживал вспыльчивый, острый на язык мальчишка Алан Деббич, на этом крыльце рыдала бедняга Меган Майсгрейв, а в эту высокую стрелку флюгера они целились вместе с Гарри Баттсом, побившись об заклад. Сквозь пелену слез Анна словно воочию видела минувшее: Филипа, фехтующего с Оливером, проницательного Бена Симела, сдерживающего Кумира, побратимов Большого и Маленького Тома, силача Френка, набожного рубаку Шепелявого Джека, щеголеватого Патрика Лейдена* в сверкающей каске… И себя – в ботфортах, с арбалетом, в высокой шляпе с лихо заломленными на затылке полями, дерзкую и смешливую, пьянеющую от мысли о необыкновенных приключениях и замирающую под взглядом синих глаз прекрасного рыцаря. Сколько воды утекло с тех пор…
Эти воспоминания, воспоминания о былой счастливой жизни, словно оглушили Анну. Ей вдруг стало невыносимо играть роль сиятельной и великолепной герцогини. Вернувшись к себе, она отослала свиту и, отказавшись принимать кого-либо, до сумерек просидела
Когда стемнело, над деревьями окружающего замок сада всплыла огромная полная луна. Анна не отрываясь глядела на ее сверкающий диск. Луна всегда была ее другом. Ах, те гипнотические ночи на юге Франции в Бордо, когда они с Филипом любили друг друга под хор цикад, или та отливающая старым серебром ночь в Лондоне, когда они вновь встретились после долгой разлуки, или полнолунные ночи над долиной Нейуорта, когда из дымного зала она поднималась на стены замка, вглядываясь в темные силуэты гор на фоне усыпанного звездами неба… Там ее находил Филип, и они бродили в сумраке вдоль стен или заключали друг друга в объятия в тени сторожевых башен, пока деликатное покашливание приблизившегося часового не заставляло их опомниться… Теперь же под сияющей луной она была совершенно одна.
Герцогиня медленно поднялась. Открыв высокую балконную дверь, Анна вышла на внешнюю галерею и спустилась в сад.
Серебрились стволы деревьев, нежная, еще по-весеннему негустая листва пропускала легкие потоки призрачного света. Анна вдохнула сырой вечерний воздух и зябко поежилась. Со стороны Йорка слабо доносился гомон затихающего города, порой подавала голос ночная птица. Освещенная луной длинная аллея доходила до стены ограды. Здесь, в самом отдаленном углу, стояла увитая плющом беседка. Неожиданно слуха Анны достиг перезвон струн. Она хотела было повернуть назад, но из тени беседки к ней с лаем устремился Пендрагон. Герцогиня сразу поняла, кому еще не спится в эту лунную ночь. Ее дог в последнее время привязался к Уильяму Херберту и предпочитал его общество обществу бывшей хозяйки. Анна остановилась. Наконец юноша вышел ей навстречу, в его руках была лютня.
– Что вы играли, Уил? – спросила герцогиня, медленно приближаясь.
Юноша поклонился, а когда заговорил, в его голосе звучала некоторая дерзость.
– Вам это не понравится, миледи. Эту песню сложил легкомысленный человек, правитель Флоренции, а ваш супруг не одобряет фривольных песен.
– И все же спойте ее мне.
Она присела на каменную скамью, полукругом тянувшуюся вдоль беседки.
– Обещаю, что, даже если она не вполне пристойна, я не стану осуждать вас.
Какое-то время юноша молчал. Сыну казненного Уорвиком Херберта было трудно петь для его дочери. Анна понимала это и не удивилась бы, если бы юноша отказался. Но Уильям запел. Прелестная мелодия, приятный молодой голос и певец, отлично владеющий итальянским. Анна улыбалась, слушая его.
Quant’e wella giovinezza,Ma si fugg tuttavia;Chi vuol esse’ lieto, sia;Di doma’ non c’e certezza [46] .Сидевший рядом с Анной Пендрагон залаял в конце строфы, словно соглашаясь с этим утверждением. Юноша перестал играть и, словно мальчишка, расхохотался.
– Он всегда лает в этом месте, выражая свое одобрение. Славный пес. Умница. Он как будто понимает итальянский.
Анна потрепала пса по ушам.
46
О, как молодость прекрасна, Но мгновенна! Пей же, смейся, Счастлив будь, кто счастья хочет, И на завтра не надейся (ит.).
– Моя дочь очень любит Пендрагона.
Она осеклась, вспомнив, что ей не следует упоминать о Кэтрин.
– Ваша дочь?
Анна помолчала мгновение. Она не хотела давать Уильяму Херберту новый повод презирать ее.
– Давайте-ка я тоже спою, Уил. Видит Бог, мой голос не столь хорош, как ваш, но песня развеет мою печаль.
Когда она заиграла, Уильям даже приподнялся. Это была не меланхолическая музыка придворных покоев, а дразнящая, острая песенка простонародья:
Священник под вечер заехал в село,Отведал перцовой и тминнойИ к полночи еле уселся в седло,Спиной к голове лошадиной…Куда подевалась твоя голова?Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..И как без нее ты осталась жива,Пока я сидел за бутылкой,Которая булькает: буль, буль, буль…