Ты забыл помнить
Шрифт:
Я закрыл крышку ноутбука и повалился на кровать. Галстук я так и не завязал. Да и зачем он мне? Никогда не любил галстуки. Мысли мои вообще были сейчас о другом. Ее давно нет. В какой-то момент я даже начал сомневаться видел ли я ее на самом деле. Но сейчас, мне почему-то кажется, что она совсем рядом. Где-то в этом городе есть комната с красными стенами. И я уже тоже совсем рядом.
– Ты опять лег спать? – спрашивает она.
– Да, – отвечаю я и виновато опускаю глаза.
Мне хочется плакать, но глаза словно набиты песком. Вокруг нас никого. Только туман, так похожий на сигаретный дым. И ничего кроме него, словно здесь нет
– Почему на этот раз?
Я поднимаю глаза, веки стали ужасно тяжелыми. За глазами, где-то внутри головы тупая боль и приглушенный стук старых уставших часов.
– Чтобы снова увидеть тебя.
Стук нарастает и становится чаще. Кажется, часы вот-вот пробьют. Сколько на этот раз?
– Ты знаешь, я ведь всегда здесь, – улыбается она мягкой улыбкой и берет мою руку. – Всегда жду тебя.
– Знаю, – я все еще боюсь поднять взгляд.
Мне кажется, что стоит увидеть ее лицо, как все вокруг исчезнет – даже то немногое, что здесь есть, она и я, и этот мягкий густой туман вокруг нас.
– Я боюсь, – говорю я, но голос звучит откуда-то со стороны и он как будто вовсе не мой, от этого становится еще больше не по себе.
– Мне тоже страшно, – отвечает она.
Я лечу в бездну.
3.
– Ты веришь в Бога?
– Я верю в конец смены.
Бывают дни по-настоящему изматывающие. Такие, которые все никак не хотят заканчиваться. Дни длиною в целую жизнь. Когда все и сразу. Особенно в ночную смену. Дни в ночную смену. Дни ночи. Черт, в ночную смену они практически все такие. Дни в ночную смену. Вызовы летят один за другим, только и успеваешь отвечать тараторящему диспетчеру, что уже выезжаешь. Им нет числа, им нет начала и конца. И имя им – Легион. Кажется, так было в Библии? Что точно – это явно было сказано про будни.
– Много ты куришь. Это как игра со смертью в прятки. Понимаешь? Я про сигареты. Только она пока отсчитывает – семь-восемь, подглядывает – девять, куда ты спрятался.
Улыбаюсь. Наигранная улыбка для ночной смены.
– Мне нравится рассматривать это скорее как долгосрочное соглашение. Смерть в кредит. Ты сам ведь только собираешься бросать. К чему эта болтовня? Становишься таким же скучным и ворчливым, как те сумасброды, которые неделю как бросили и свихнулись на теме здорового образа жизни. Начнешь бегать по утрам, перестанешь пить пиво в баре после смен и однажды проснешься утром…
– Что? – уставился он на меня.
– Ничего.
Город вокруг живет своей жизнью по ночам. У него свой ритм, свое сердцебиение – частое, артериальное давление зашкаливает, и бесконечные приступы держат его мертвой хваткой. Задыхается, но никак не задохнется. Аварии, передозировки, несчастные случаи, суициды всех мыслимых и немыслимых видов, ножевые и огнестрельные ранения, кровь и смерть, бытовые и уличные стычки, мертвые дилеры и проститутки, приступы внезапного страха в тесных и душных квартирах, приступы удушающей паники, изнасилования, надругательства, убийства… Хотя последнее – уже не наше дело. Из кабины кареты скорой помощи он, город, похож на больного эпилепсией, бьющегося в припадке с пеной у рта. Конвульсии безумия. Едва ему удается побороть приступ, как он тут же, не задумываясь, откупоривает новую бутылку, полную до самых краев отборным хаосом, и впивается жадно в нее своими потрескавшимися губами, пытаясь не расплескать мимо ни капли и удерживая ее дрожащими руками. Он живет своей особенной жизнью, так сильно непохожей
– Так что на счет Бога?
– Я его не встречал.
– Не скажу, что это плохо.
– Точно. Но у меня к нему много вопросов.
Конечно, многое зависит от того, с кем выпадает смена. Но мне уже, признаться, давно по барабану, с кем приходится коротать такие ночи. Когда слишком сильно хочешь спать, становится все равно, кто может лечь рядом. Лишь бы не попался очередной завязавший курить. Удивительное дело, сколько среди персонала больницы бросивших курить. Пожалуй, больше только тех, у кого во рту все еще дымится маленькая длинная тонкая раковая опухоль. Мир разделился на тех, кто курит и тех, кто бросил. Были ли те, кто и не начинал? Я не знаю. Где они? В морге?
– Неужели все это напрасно? Ты, правда, так считаешь?
– Что именно?
– Все это. Все, что мы делаем. Наша работа. Все эти люди.
– Если Бог есть, то как быть с самоубийцами? Сколько их попадается каждую ночь? И главное, те, которых нам удается откачать, они все равно попадают в ад?
– Господи! Никогда не смотрел с этой стороны. Выходит, что так.
Минуту мы молчим. Я наслаждаюсь эту минуту тишиной и мечтаю о том, чтобы просто заснуть. Провалиться в бездну.
– А как же все эти рассказы про свет в конце тоннеля? Сколько ты слышал подобных историй за время службы? И всегда одно и то же. Темно, свет впереди, конец тоннеля, Иисус, бла-бла-бла.
– Именно потому всегда одно и то же, что все только к этому и готовы. Мозг ведь не сразу умирает с остановкой сердца. Все это на уровне подсознания. Нам с детства талдычат про Бога и рай. Про таинственный тоннель и свет в конце него. По телевизору каждые полчаса какой-нибудь умник рассказывает одну и ту же старую байку, только успевай каналы переключать. На других проповедуют воздержание престарелые маразматики в мантиях или рясах, которые, едва выключат камеру, бросятся бежать в ближайший лав-отель, чтобы поскорее сунуть свои трухлявые старые морщинистые ручки под трусики молоденьким девчонкам, едва ли которым стукнуло на прошлой неделе шестнадцать. Вот ты и видишь то, чем мозги твои запудрены, а не что-то иное. Видишь рясу и тому подобное, но не дальше. Твой мир тухнет вместе с погасшим экраном ящика. Уверен, если бы христианства не было вовсе, а мы все поклонялись бы, ну скажем, женщине с голой грудью и головой змеи, все бы видели именно ее там, в конце этого тоннеля. Только размер груди варьировал бы в зависимости от степени испорченности или вкусовых предпочтений рассказывающего.
– Или проповедующего.
– Точно.
Не последнюю роль играет напарник, да. И хорошо бы без новичков. Благо, мне, зная мой характер, их дают в нагрузку крайне редко. Как жаль, что вовсе избежать подобной участи нельзя.
– Еще один вызов – и заканчиваем смену, – слышу я сквозь шум в ушах и зеваю до слез на глазах. – Выпей кофе.
Дима, мой напарник, слишком уж жизнелюбивый малый, как по мне. К тому же бритый наголо так, что непонятно, нарочно он это или лысеет на самом деле. Значит, что-то скрывает, все время пытается что-то утаить. С лица его никогда не сходит добрая, несколько наивная улыбка. Наигранная. К утру от нее реально становится тошно. И уже непонятно, то ли это от его улыбки у меня изжога, а то ли от кофе и толстой пленки на зубах.