Ты, только ты
Шрифт:
Молли Сомервиль, пятнадцатилетняя сводная сестра Фэб, сидела у окна все в том же бесформенном темном платье, что было на ней во время похорон. В отличие от Фэб, склонной в годы юности к полноте, Молли была худенькой как тростинка, и ее густые короткие темные волосы явно нуждались в уходе. К тому же бедняжка была некрасива: бледная кожа, казалось, никогда не видела солнца; у нее были мелкие, невыразительные черты лица.
— Как чувствуешь себя, Молли?
— Великолепно. — Она не оторвала взгляда от книги, лежавшей у нее на коленях.
Фэб вздохнула. Бедняжка Молли
— Принести тебе чего-нибудь, Молли? Может, поешь? Молли покачала головой, и в комнате вновь воцарилось молчание.
— Я знаю, что все это ужасно. Я искренне сожалею. Молли пожала плечами.
— Молли, нам надо поговорить; и нам обеим будет Легче, если при этом ты будешь смотреть на меня.
Молли подняла голову от книги и пристально посмотрела на сестру. У Фэб возникло неприятное ощущение, словно она вдруг превратилась в подростка и ее собираются отчитать. Она бессознательно пожалела, что бросила курить, ей отчаянно захотелось как следует затянуться.
— Тебе известно, что я — твой официальный опекун?
— Мистер Хиббард объяснил мне это.
— Я считаю, что мы должны поговорить о твоем будущем.
— Тут не о чем говорить.
Фэб убрала с глаз мешающую ей челку.
— Молли, тебе не обязательно возвращаться в лагерь, если ты этого не хочешь. Более того, будет просто чудно, если ты полетишь завтра со мной в Нью-Йорк и пробудешь там до конца лета. Я арендую прекрасную квартиру у моего друга, который живет в Европе. Она расположена в чудесном месте.
— Я хочу вернуться.
Глядя на бледное личико Молли, Фэб утвердилась во мнении, что сестре лагерь нравится не больше, чем когда-то нравился ей самой.
— Если хочешь, можешь ехать туда, но я-то знаю, каково это — чувствовать, что у тебя нет дома. Берт ведь тоже ежегодно держал меня в школе в Крейтоне и упекал в лагерь на каждое лето. Я эту казенщину просто возненавидела. В Нью-Йорке так весело летом, Молли. Мы прекрасно проведем время и лучше узнаем друг друга.
— Я хочу уехать в лагерь, — упрямо повторила Молли.
— Ты абсолютно уверена в этом?
— Уверена. У тебя нет права удерживать меня. Несмотря на явную неприязнь Молли и легкую ломоту в висках, Фэб не собиралась сдаваться. Она решила сменить тактику и, кивнув в сторону книги, лежавшей на коленях у Молли, ласково произнесла;
— Что ты читаешь?
— Достоевского. Я собираюсь приступить к самостоятельному изучению его творчества этой осенью.
— У меня нет слов. Достоевский — тяжелое чтение для юных девушек.
— Но не для меня. Я достаточно развита.
Фэб хотела улыбнуться, но вовремя спохватилась.
— Очень
— У меня исключительно высокий балл — десять. Фэб припомнила одиночество своих школьных дней. Это так тяжело — выделяться из своих сверстниц. Выражение лица Молли не изменилось.
— Я довольна своими умственными способностями.
Большинство девочек в моем классе — настоящие тупицы.
Грустно глядя на несносную маленькую формалистку, Фэб все же не осуждала ее. Рано или поздно дочерям Берта Сомервиля придется пробивать собственную дорогу в жизни. Да и сама она в детстве не раз уходила в себя, когда тощие, как селедки, подруги дразнили ее толстушкой. Чтобы обрести вес в их глазах, Фэб стала возмутительницей школьного спокойствия. Вот и Молли сейчас прячется в свою скорлупу.
— Извини меня, Фэб, но я дошла до очень интересной главы и хотела бы вернуться к ней.
Фэб пропустила мимо ушей попытку сестры выставить ее за дверь и еще раз завела разговор о Нью-Йорке. Но Молли упорно стояла на своем. И Фэб в конце концов была вынуждена признать свое поражение.
Стоя в дверях, она со вздохом произнесла:
— Надеюсь, ты известишь меня, если тебе что-нибудь понадобится, не так ли?
Молли кивнула, но Фэб не поверила ей. Девчонка скорее примет крысиный яд, чем обратится за помощью к старшей сестре.
Спускаясь по лестнице, она попыталась стряхнуть с себя подавленность. Услышав, как в гостиной Виктор болтает по телефону со своим менеджером, и не желая сейчас никого видеть, она проскользнула в кабинет отца. Там, в кресле, стоявшем возле застекленного шкафа с коллекцией оружия, свернулась калачиком Пу. Лохматая белая головка пуделя резко вскинулась. Пу спрыгнула с кресла и, радостно помахивая хвостом, бросилась к своей хозяйке.
Фэб опустилась на колени и притянула собачку к себе:
— Эй, дружище, ну и натворила ты сегодня дел… Словно извиняясь, Пу лизнула ее в нос. Фэб принялась было завязывать бантики на ушах собачки, но пальцы у нее вдруг задрожали, и она оставила это занятие. Пу все равно растреплет их. Эта собачка живет вопреки своей родословной. Она ненавидит всяческие бантики и инкрустированные ошейники, отказывается спать в своей собачьей кроватке и совершенно неразборчива в еде. Она не терпит, когда ее стригут, вычесывают или купают, и совсем не терпит прогулочный свитерок с монограммой — подарок Виктора. Надо сказать, что и сторож она никудышный. Когда в прошлом году Фэб ограбили среди бела дня в Верхнем Вест-Сайде, Пу ластилась к ногам грабителей, умоляя, чтобы ее погладили.
Фэб потерлась щекой о мягкий меховой хохолок.
— При всей своей замечательной родословной ты не более чем дворняжка, не правда ли, Пу?
Внезапно Фэб поняла, что проиграла битву, которую вела весь день, и всхлипнула совершенно по-детски. Дворняжка. Это то, чем являлась она сама. Разодетая, как французский пудель.
Виктор нашел ее в библиотеке, но сделал вид, что не замечает ее слез.
— Фэб, крошка, — ласково сказал он, — пришел поверенный твоего отца.
— Я не хочу никого видеть, — фыркнула Фэб, оглядываясь по сторонам.