Ты проснешься
Шрифт:
– Ты знаешь, теть Кать, этот наш новый директор, он не козел, точно! Он из бывших эмчеэсовцев, короче. Вот. Он с кем-то из своих договорился, и Лильку с остальными ребятами взяли в их эмчеэсовское училище, здесь в Москве, прикинь! Прямо среди года! Они уже перебрались в ту общагу, им форму выдали. Прикольно!.. Туда, вообще-то, экзамены полагаются, но наш Меркулов сказал, что ребята сдали такие экзамены, что другим и не снилось, а теорию как-нибудь подтянут. Здорово, правда, теть Кать?
– Здорово, – улыбнулась Катя. – Действительно, очень здорово. А что Гена?
–
Нехорошая тишина повисла между ними. Горькая.
Катя прокашлялась и начала:
– Викусь. Я тебя поблагодарить хочу. Ты ведь мне жизнь спасла, Вика. Я это никогда не забуду. Спасибо тебе.
Вика обернулась от окна, скривила губы то ли в улыбке, то ли в гримасе.
– Не стоит благодарности, теть Кать, ну что ты.
– Я решила тебе подарок сделать, Вика. Теперь у тебя будет своя комната в моей квартире. Самая большая, семнадцать квадратов. Как только выпишусь, сразу же займемся оформлением, идет?
– Знаешь что, – начала Вика глухо, а потом с неожиданной злостью выкрикнула: – Засунь себе эти семнадцать квадратов, знаешь куда?
Катя смотрела на Вику. Вика не смотрела больше на Катю, а смотрела в окно.
Снег.
Больно, больно сердцу, как больно. Как же она с ней расстанется, с этой нескладной девочкой, не особенно красивой, колючей и самоуверенной, и вредной, и хитроватой, и еще такой, и сякой, и разэтакой?..
А почему обязательно расстаться? Так же будет в гости приходить, так же будем чай пить на кухне и болтать о ерунде. Что изменится-то?
А то. А то и изменится, что жить теперь Катя будет совсем в другом месте, а то другое место, во-первых, на другом конце Москвы, и даже не в Москве вовсе, а, во-вторых, не будет Катюша там полновластной хозяйкой, а будет мужней женой, и мужу этому не понравится, что какая-то детдомовка болтается постоянно у него в доме. Несмотря на всю его благодарность.
«И Вику я предам», – невесело заключила Катя.
Тут приоткрылась дверь, и в палату вдвинулся он, ее будущий муж и домохозяин Демидов. «Странно, что шагов слышно не было», – подумала она, а еще она подумала, что придется что-то решать и прямо сейчас. «Тут-то мы и проведем для тебя тест-драйв, сэр рыцарь. Проверку на вшивость, говоря простым и доступным языком».
А сэр рыцарь, окинув их быстрым взглядом, заметил конечно же, и красноту носов, и глаза на мокром месте. В полной тишине подошел к кровати, чтобы поцеловать невесту в щечку, положил на тумбочку в стопку еще одну коробку конфет, улыбнулся Вике и похлопал ее по плечу. Посмотрел внимательно на одну, на другую, шумно вздохнул, сел в гостевое кресло и, задумчиво глядя на Катю, наконец, произнес:
– А помнишь, козявочка, мы собирались с тобой экономить на подгузниках? Как ты считаешь, может, нам сэкономить и на трехколесном
Вика, не понимая толком, о чем он говорит, почему-то начала волноваться и переводила взгляд с одного на другого, а Катя сидела спокойно, лишь костяшки пальцев, которыми она сжала край пододеяльника, побелели. Демидов же невозмутимо закончил:
– Конечно, она старовата для твоей дочери, но мы будем всем говорить, что в юности ты вела разнузданный образ жизни и родила в тринадцать лет.
– Демидов, – угрожающе начала Катя, привставая, – только попробуй скажи, что это ты так по-уродски шутишь!
– Ну какие уж тут шутки, девочка моя, если ребенок ходит в мороз хрен знает в чем. Пойдем, ребенок, купим тебе нормальную шкурку. И не смей больше расстраивать мать.
И тут Катя посмотрела на Вику, а Вика нерешительно сделала крохотный шажок в ее сторону и вопросительно произнесла: «Мама?», а Катя тихо кивнула и шмыгнула носом, а Вика бросилась к ней и сунула мокрую мордочку в Катину подушку, потому что заливаться слезами, хоть бы даже и счастливыми, на виду у всех считала постыдным. По Катиному лицу тоже проложили дорожки слезы.
Она гладила Викусю по макушке и с такой благодарностью смотрела на своего Демидова, что он готов был усыновить и удочерить еще пару-тройку таких подростков-переростков, лишь бы его Катя была счастлива.
– Катюх, ну как вы тут? Скоро уже выпишут-то? А то Новый год через неделю, чего тут делать в Новый год! – усевшись на гостевом стуле, произнесла ожидаемую фразу Киреева. Продолжила она, уже обращаясь к Валерии, которая замешкалась при входе:
– Лер, ну что вы там топчетесь, где сумка? Или вы теперь уже сумки перепутали? Катюх, ты себе не представляешь, как я с ней мучаюсь. Ей же ничего совсем нельзя доверить! Вроде не старая... А, Лера? Ведь не старая пока, а такое вытворяет!
Надежда Михайловна, как всегда, фонтанировала энергией, Валерия источала обычный свой сдержанный скепсис, и им обеим Катя была жутко рада.
Бурова принялась извлекать из сумки провизию. Катюша их предупреждала, что еды у нее полно, а аппетита, напротив, мало, и просила ничего ей не приносить, но они так и не смогли справиться с инстинктами, притащив литровый пакет кефира, три апельсина, гроздь бананов и шоколадку «Вдохновение».
Киреева, закинув небрежно ногу на ногу, наблюдала, как провизия перемещается из сумки в холодильник, и одновременно с этим продолжала жаловаться и негодовать на безответственность некоторых личностей, с виду как бы ответственных и вполне серьезных:
– Это ужасное создание своей безалаберностью поставило под удар реализацию всего нашего плана!
Валерия сконфуженно хмыкнула.
– По плану у нас было: заказать молебен Богородице о вашем, Кать, выздоровлении и поставить свечки к иконам. Одну – к Казанской, а вторую – святому Пантелеймону-целителю, так нам бабульки в храме подсказали. А это чудовище что сделало?
– Надежда Михайловна, погодите, – прервала ее с улыбкой Катя, – я что-то немножко пропустила. Какой план? Какие бабульки?