Твоими глазами

Хёг Питер

Не знаю, откуда они взялись, может быть, дело было в магнитном стимуляторе, а может, в том, что мы вместе бродили по берегу, или же они проникли через те двери в сознании, которые мы открыли в своём детстве, — мне неизвестно.

Да это и не важно. Важно, и тогда, и сейчас, что они появились. Как настоящие, но всё-таки какие-то призрачные. Голографические проекции.

— Я ничего не чувствую, — сказал Симон. — Ни к детям. Ни к их матери.

Очертания детей поблёкли. За ними на мгновение появился силуэт их матери,

потом и она исчезла.

Теперь одна за другой стали возникать какие-то сцены. Мелькали улицы, какие-то учреждения, разговоры, люди, тюремная камера, кабинеты, разные картины, которые появлялись и пропадали. Быстро. Сменяясь, как в калейдоскопе.

Всё, что окружало нас в клинике, поблёкло. Всё заслонили картинки. Пейзажи, машины.

Картины эти окружили нас со всех сторон. Но не только. Они были и внутри нас, внутри наших тел и сознания. Они вихрем проносились через нас, словно облака по небосводу, словно ветер сквозь прибрежные заросли.

Это были воспоминания Симона, мы понимали это. Мы находились внутри его сознания.

Мы чувствовали, насколько оно открыто. Открыто и не защищено. Мы слышали какие-то фразы. Какие-то мысли. Впечатления. Обрывки мелодий. Все они проносились сквозь него, именно это мы и чувствовали. Лестные высказывания, обидные, оценивающие, одобрительные, критические. И он не мог защититься, никогда не мог. Он был распахнут, а жизнь с грохотом проносилась через него. Он пытался тренировать тело, собирать себя в гармоничную личность, пытаясь приглушить поток впечатлений, хлещущих сквозь беззащитную систему. У него ничего не получалось.

Темп, с которым сменялись все эти сцены, замедлился. Они упростились, мы увидели открытую равнину.

Мы шли по этой равнине.

Звуки, быстрые шаги, множество миллионов отдельных событий происходили на поверхности. Глубоко внутри всё шло медленнее. Но серьёзнее.

И печальнее. Я чувствовал горечь в его системе, тоску на сердце и вокруг него, я чувствовал её как тяжёлый груз. Реально и осязаемо — как будто она давила на моё собственное сердце.

Последняя моя мысль была о том, насколько всё в жизни у нас с ним происходило по-разному. Он шёл по миру незащищённым, я же был ограждён от всего.

Это стало моей силой и моим проклятием. Благодаря этому я выжил. И благодаря этой защите я удерживал мир и людей на каком-то мучительном расстоянии.

Потом я перестал о чём-либо думать.

На равнине появилась Мария.

Она сидела в инвалидном кресле.

В голове возникло слово, которое мне никогда прежде не приходилось произносить, — слово «чахотка». У Марии была чахотка, и, похоже, именно эта болезнь унесла её жизнь.

— У меня всегда плохо получалось делать выбор.

Это заговорил Симон.

— Я как будто ничего и не делал со своей жизнью. И не пытался ничего с ней делать. Это жизнь всегда что-то делала со мной.

Слабая улыбка мелькнула

у него на губах. Мне стало страшно. Улыбаться было нечему. Когда улыбаться нечему, смеётся только тот, кто сдался.

— Я не мог спасти её, — продолжал он. — Я не смог уберечь Марию. Потом я не мог оберегать своих детей. Я их предал. Случаи, когда ты кого-то предаёшь, накапливаются. Складываются в башню, как кубики. Как числа, складывающиеся в сумму. Это камни, которые ты носишь в душе. Постепенно тяжесть становится всё более невыносимой. И в какой-то момент её уже нельзя терпеть. В конце концов ты уже больше не хочешь жить.

Страдание тянуло к земле. Оно подчинялось гравитации.

Я посмотрел на Лизу. Она была спокойна.

В эту минуту она чувствовала то же самое, что и Симон. То же, что и я. Но она была совершенно спокойна.

Только так можно было попытаться спасти его. Если прочувствовать вместе с ним его страдание, понять всю его глубину, и при этом показать, что всё это можно выносить, тогда, возможно, ещё остаётся надежда.

— Мария — взрослый человек, — сказала она. — Взрослый человек должен сам нести бремя своей жизни.

Она сказала: «Мария — взрослый человек». Она говорила о ней в настоящем времени. Потому что женщина в инвалидном кресле, Мария, уже умершая, в это мгновение была с нами.

— Она ребёнок, — сказал Симон. — В душе она маленькая девочка.

Это было правдой. Внутри сидящей в кресле женщины была маленькая девочка. В её измождённом лице и измождённом теле угадывался ребёнок.

Я взглянул на Лизу. И тоже увидел маленькую девочку, такую, какой она была в детском саду.

Я почувствовал мальчишку в самом себе.

Мы находились в очень опасном месте. Отсюда начиналась огромная равнина и оставалось лишь несколько точек опоры. Здесь ты незащищен, как ребёнок.

— Это всё в прошлом, — сказала Лиза. — Мария умерла. Половина твоей жизни позади. Те случаи, когда ты кого-либо предавал, в прошлом. Они существуют только потому, что ты продолжаешь о них говорить. История, которую ты рассказываешь, закончилась.

Он больше не улыбался.

Очертания Марии стали расплываться. И вскоре исчезли.

Мы стояли на самом краю. Ничего не было видно, вокруг нас была бескрайняя равнина, и тем не менее мы стояли на краю.

И тут перед нашими глазами что-то стало вырисовываться. Это было похоже на вход неизвестно куда.

Нет никакого смысла объяснять, как всё это выглядело в пространстве. Скажу только одно — он вёл вверх.

Это был тоннель, который открылся в тот день, когда умерла мать Симона. Тоннель, но которому мы когда-то прошли несколько шагов.

И тут я понял, что Симона мы потеряли.

Он махнул рукой в сторону тоннеля.

— Это не мои выдумки, — сказал он. — Он появляется сам собой. Он не из прошлого. Он здесь и сейчас. И всегда был.