Турист
Шрифт:
Как обычно, у двери квартиры он остановился и прислушался. Телевизор не работал, но до него донесся голос Стефани, напевавшей «Poup'ee de cire, poup'ee de son». Мило открыл дверь своим ключом, вошел, поставил портфель под вешалкой и голосом телевизионного мужа объявил:
— Дорогая, я дома!
Выскочившая из гостиной Стефани с разбегу ткнулась ему в живот, едва не отправив в нокаут. Вслед за ней выплыла Тина, приглаживая растрепанные волосы и сонно улыбаясь.
— А мы и рады.
— Еще болеешь?
Она рассмеялась и покачала головой.
Через двадцать минут Мило
— Так ты расскажешь? — спросила наконец Тина.
Мило отправил в рот последние кусочки мяса.
— Только душ приму.
21
Он тяжело, покряхтывая, поднялся с дивана, пролез мимо столика и вышел из комнаты. Тина смотрела ему вслед, и ее не оставляло ощущение нереальности происходящего: муж вернулся домой из командировки, где погибла Энджела, его старый друг, а жизнь продолжается, как будто все нормально, как будто ничего и не случилось.
Они встретились при весьма необычных, экстремальных, обстоятельствах — о том, что произошло в Венеции, не знали даже ее родители, — и Мило как-то сразу вдруг вошел в ее жизнь и стал ее частью. Без объяснений, без извинений. Как будто годами ждал на той сырой венецианской улице. Ждал ее, кого-то, к кому мог прильнуть, кому мог отдать себя.
— Я — шпион, — сказал он через неделю. — Точнее, был им до нашей встречи.
Она рассмеялась, потом поняла — он не шутит. В день, когда они встретились, в руке у него был пистолет. Она приняла его за полицейского или частного детектива. Шпион? Нет, такое ей и в голову не приходило. Но зачем уходить с работы?
— Наверное, потому что наелся. Сыт по горло. — Она не отставала и в конце концов вытянула из него признание, принять которое получилось не сразу. — Знаешь, я несколько раз был близок к тому, чтобы покончить со всем. Не потому что хотел привлечь к себе внимание — в нашей жизни попыткой самоубийства внимания не завоюешь. Тебя просто отправят в отставку. Нет, я хотел умереть, чтобы не нужно было жить. Я не мог больше цепляться за жизнь, не было сил. Жизнь превратилась в бесконечную попытку остаться в живых, и это сводило меня с ума.
Она опешила. Испугалась. Задумалась. А нужен ли ей потенциальный самоубийца? И, что еще важнее, нужен ли он Стефани?
— Я вырос в Северной Каролине. Возле Роли. Мне было пятнадцать, когда в автомобильной аварии погибли родители.
Внутри у нее все сжалось, лицо помертвело, но, может быть, именно это его признание и пробудило любовь к человеку, бывшему, по сути, чужаком. Трагедия трогает каждого, скорбь отзывается порывом теплых чувств, а тут еще мысли о самоубийстве… Не успела она облечь эмоции в слова и выразить полагающееся соболезнование, как он снова заговорил, словно спеша как можно скорее избавиться от накопившегося.
— Семья у нас была небольшая. Родственники все умерли еще до моего рождения.
— И что ты?
— Выбирать особенно не приходилось. В пятнадцать лет меня отправили в приют. В
История как история, вполне обычная, и у Тины она ни тогда, ни позже никаких сомнений не вызывала, а если он и утаивал какие-то детали, так что с того?
В общем, жаловаться не приходилось. Да, Мило Уивер был человеком скрытным, но ведь при такой работе скрытности не избежать, и, выходя за него замуж, она уже знала об этом. Важно то, что в отличие от многих мужчин он не таил ни от кого своей любви к ней и Стефани. Даже когда Мило уезжал, она знала — он думает о них. И пусть выпивал — хотя пьяницей не был, — пусть покуривал иногда тайком, что тут такого? Депрессия? Нет. И, даже возвращаясь порой в мрачном настроении, переживая из-за чего-то, о чем не мог рассказать, он никогда не позволял своим проблемам ложиться тенью на семейную жизнь. По крайней мере, с ней и с дочерью Мило был другим человеком.
Но теперь погиб друг, которого знали они оба. Стефани лежала на полу, увлеченная фильмом про гномов, Мило, набив живот, улизнул в ванную. Тине было одиноко.
Услышав шум воды из душа, она расстегнула оставленную у двери сумку.
Грязная одежда, смена белья, носки. Айпод. Кроссовки. Медицинский карандаш «Чапстик», пакетик с ватными палочками, дезодорант, крем от загара, зубная щетка, паста, зубная нить. Пузырек с мультивитаминами. Браслеты от укачивания. Мыло. Пакетик «зиплок» с медицинской всячиной: таблетки, шприц, игла, бинт, нить и игла для наложения швов, тейп с оксидом цинка, латексные перчатки. И снова лекарства: доксициклин, цитромакс, имодиум, бенадрил, адвилколд, прилосек, экслакс, пептобисмол, тайленол.
Добравшись до дна, Тина обнаружила очки, бутылочку с краской для волос и двадцать пять новеньких двадцатидолларовых купюр. И еще клейкую ленту. Непонятно почему, но лента обеспокоила ее даже больше, чем шприц.
Она вернула все на место, застегнула сумку и вошла в душную от пара ванную. За матовой дверцей кабинки шумно, мурлыча незнакомый мотивчик, плескался Мило.
— Кто там? — спросил он.
— Я.
Тина села на крышку унитаза. От пара потекло из носа, и она утерлась туалетной бумагой.
— Господи, — пробормотал Мило.
— Что такое?
— Как же хорошо дома.
— Угу.
Через пару секунд он выключил воду, открыл дверь и протянул руку за висевшим на крючке полотенцем. Тина подала.
— Спасибо.
Мило вытерся, как вытираются все мужья, не замечающие в браке собственной наготы. Она смотрела на него и видела два шрама на правой стороне груди, те, что он заработал в день их знакомства. Шесть лет назад тело было одним из главных его достоинств. Небольшой мастер трепаться, Мило неизменно притягивал женские взгляды и умел показать кое-что в постели, а Маргарет, когда они недолго жили в Бостоне, даже назвала его «горячим парнем».