Тунцы, тунцы !
Шрифт:
Ничего не требует чрево, голове не до рифмы, телу не до нимфы, и только пальцам горячо до вскрика - в них душа!
– О чем размечтались?!
– кричит мне в ухо Макридин.
– А?..
– Наживку я вам принес отменную. Десять штук в порту заморозил. Думал, сам побалуюсь рыбалкой, да что-то расхотелось. Пользуйтесь, для хорошего человека не жалко.
– Что это?
– беру я у зава три узкоте-лые, с фиолетовым отливом рыбки.
– Госпожа сайра. Тунец ее любит до беспамятства. А пристипому с разбором берет. И то с великой голодухи.
– Спасибо, - говорю я заву,
В пальцы от рыбки входит холод, и душа моя перемещается в какое-то другое место,
Поостыв, я уже способен видеть дело так, как оно есть.
Пристипома, сброшенная моими асси-стентами с переходного мостика, некрасиво замусорила океан за слипом, ветер медленно уволакивает ее прочь от траулера. Тунцы этой пристипомой, конечно, побрезгуют - у них сейчас не голодуха. Макридин припрятал еще семь рыбок, красота их неотразима. Попросить, что ли, на приваду?
– Вот если о капитане писать будете, учтите: он фигура колоритная, но весь из прошлого, - бубнит зав за моей спиной.
– Ему еще мерещатся те золотые денечки, когда камчатцы у берега рыбу штанами ловили, стены в хатах красной икрой штукатурили, секстанта в руках не держали, определялись на глазок, по звездам, из навигации одно знали: "Не водись с бядою, не ходи тудою". Степанычу бы под парусами плавать, он машинного духа не терпит. А что в океане сделаешь без настоящей техники? Без современных судов и орудий лова? Океан богатый, с него брать и брать. Взять хотя бы тунцов этих. Мировецкая продукция! Мясо - от говядины не отличишь. Даже вкуснее. Деликатес, блюдо миллионеров. Нам бы этим блюдом его величество пролетариат угощать. На тунцов, говорю я, нужно бросить рыбацкий флот, вот куда! Тунцов в морях тьма-тьмущая. И они в океане, читал я, на самой вершине биологической пирамиды... Морозить их и морозить!
– Так давай морозь, - разрешаю я.
– Э, не так просто! Специальные суда нужны. Тунцеловы. У бэмээртешки нашего какая скорость? Десять, от силы двенадцать узлишек. Да и то при хорошей погоде, когда ветер в пятку. А тунец сто километров в час дает.
– Велики ли тунцы?
– спрашиваю я на тот случай, если все-таки клюнет.
– У Гавайев не очень. Попадаются экземплярчики килограммов на сто. И чуть побольше. А вот есть тунец - по научной классификации "обыкновенный", - так он, скажу вам, вовсе не обыкновенный. Достигает трех с половиной метров длины и потянуть может около тонны. Такого, ежели бы сел на крючок, лебедкой пришлось подымать на борт. Только какая леска выдержит!
– Но ловят их все же на удочку?
– Американцы, богатые бездельники. В промысловых же уловах преобладают малютки длиной около метра и весом от десяти до двадцати двух килограммов. Добывают их ярусами, кошельковыми неводами да еще вот такими удочками, как у вас в руках. Примерно пятьдесят процентов мировой добычи тунцов дают Япония и США.
Макридин выбрасывает эти данные, как компьютер - равномерно, четко и бесстра-стно. И все же лирический родничок по-шумливает, чувствуется, внутри у зава.
И даже
– Вы уже порядочно репортажей передали в газету, а вот о рыбодобытчиках наших славных, чей самоотверженный труд... пока ни гуту, упрекает меня Макридин.
– Напишу, дайте разобраться, - обещаю я.
– Разберитесь. Я помогу вам. Рыбообработчики на большом морозительном траулере - это передовой отряд, славная когорта, которая...
Вода яро вскипает в полукабельтове от слипа. Душа моя опять в пальцах, они дрожат и пляшут по леске. Помянув матку боску,-я поднимаю снасть над головой, раскручиваю и бросаю... И в тот же миг, когда рыбка шлепается о воду, леска мгновенно выпрямляется и натягивается, да так туго и звеняще, что я ощущаю ее, как свой главный нерв. Он звенит и вибрирует во мне и накрепко соединяет меня с тунцом, который проглотил наживку.
Леска уходит то вправо, то влево, становится вдруг совсем короткой, потом мгновенно вылетает из океана из множества маленьких радуг, вспыхивающих в водяной пыли, сдуваемой ветром с волн.
И кажется, что если закрыть глаза, а потом опять глянуть, то ничего уже не будет, потому что совершенно невероятно, чтобы столько красоты и счастья, которых хватило бы с избытком на все человечество, привалило бы вдруг одному человеку, - ведь, право же, не заслужил я этого, за что мне даруется такая благодать?..
Все-таки я еще не до потери сознания опьянел от счастья, соображаю, что тунцу надо дать ходу, сбросить метров двадцать лески - пусть рыба походит кругами, пусть вымотает свои силы, если у нее их край непочатый, а вот когда уморится хорошенько, когда, что называется, пить попросит, тут мы ее и возьмем, голубушку!
Но почему-то голос рассудка заглушается во мне другим, более сильным, мотивом - жадностью, что ли, требующей своего немедленного насыщения. И вместо того, чтобы отпустить леску, я с идиотским упрямством начинаю тянуть ее на себя да еще на руку наматываю, хотя этого как раз и не следует делать...
– Полундра! Сбрось конец!
– слышу я голос старшего механика.
От "полундры" я враз трезво и поспешно сбрасываю леску с истерзанной руки. Снасть разматывается, удлиняется и вдруг, безнадежно ослабнув, провисает. Неужели?.. Внутри у меня становится скучно и пусто. Если тунец сорвался, то вернуть его на крюк так же невозможно, как зажечь перегоревшую электрическую лампочку.
– Никуда он не делся, ваш тунец, - успокаивает меня Соломаткин.
– Вон, глядите!
И в самом деле, гораздо ближе к корме, чем можно было бы представить, вырубилась бледно-зеленая полоса, как бывает над тралом, когда он, полный рыбы, готов вы-толкнуться из воды. Тунец, круто развернувшись, пошел в сторону траулера. Куда его, дурня, несет нелегкая, ведь леска может намотаться на винт и тогда - прощай добыча!
Но от темной громадины траулера разит ржавчиной и нефтью, и тунец опрометью кидается прочь. Леска опять натягивается и горячо врезается мне в ладонь. Вот болван - не догадался надеть рукавицы!