Тунцы, тунцы !

Варно Владимир Александрович

А тунцы между тем подошли к траулеру на длину лески. Они хотят есть, но стайка рыбок над ними ведет себя загадочно: она словно оцепенела и даже не собирается удирать от грозной и неотвратимой опасности. Не скрыт ли здесь какой-нибудь подвох? И тунцы настороженно выжидают.

У Коли Мамася терпения меньше, чем у тунцов. Он поднимает над головой леску, собранную кольцом, раскручивает и бросает. Вода за бортом начинает вскипать, и рыбка вместе с крючком исчезает в буруне, вспыхнувшем ослепительно ярко. Теперь - кто кого!

Коля врос длинными

ногами в палубу, мускулы на его теле округлились, налились молодой силой.

Я сижу на мохнатом конце между капитаном и стармехом. Тут же, под кормовым мостиком, вольготно расположился заведующий производством Павел Макридин.

– Красив штурман, живая скульптура!
– восхищается Соломаткин.

– Траулер - не цирк, - возражает Макридин.
– Баловство! Заморозить бы этих тунцов... тонн этак двести для почина. Вот был бы ассортимент!

– Ассортимент, прейскурант, реализация... Скучный ты человек, Макридин, - страдает капитан.

– Пусть скучный, - соглашается Макридин.
– Зато задача передо мной поставлена веселая: перевыполнить план по выпуску мороженой продукции.

Но капитан уже не слышит, прытко бежит к фальшборту: страсть как хочется ввязаться ему в борьбу! И подоспел-таки в самый подходящий момент. Еще не видно, какой там на крючке тунец, а силу свою крепенько дает почувствовать. Уже не две, а четыре руки намертво вцепились в леску - рядом с Колей Мамасем встал тралмастер Сурен. Вдвоем, выкладываясь до предела, не могут они подвинуть богатую добычу ни на дюйм.

Капитан поднял на ходу чьи-то брезентовые рукавицы, натянул на руки и впрягся вторым пристяжным при коренике Мамасе в азартную работу.

– И-и-и рраз!
– кричит он молодо. Макридин брюзжит:

– Негоже капитан-директору так вот свой авторитет ронять. По кораблю голышом бегает, точно папуас.

– Папуасы нынче в нейлоне ходят, - замечает стармех.
– Ты бы вот скинул с себя синтетику, а то потеешь без нужды.

– Аи, пошла, пошла, родимая!
– взахлеб пьет капитан радость жизни.

Вода бурлит, выталкивается родничками в том месте, где тунец ломает и сломать не может великую свою беду. Трое рыбаков, мешая друг другу, перехватывают леску, подтаскивают тунца к железному, испятнанному ржавчиной борту траулера.

И вдруг тунец выпрыгивает из крутящейся воронки и, огромный, играющий переливчатым блеском чешуи, делает свечку, словно для того лишь, чтобы люди могли на него полюбоваться.

– Глазам больно!
– восхищается Соломаткин.
– А черт...

Внезапно тунец пропадает из виду, вода перестает бурлить и вспучиваться, леска провисает, а трое оплошавших рыбаков, нелепо взмахивая руками, падают на груду пристипомы под гогот и возгласы болельщиков.

– Ушел!
– слышу я отчаянный возглас капитана.
– Как же так, а?!

О фальшборт бьется пустой крюк, весь в розовой пене и пузырях.

– Не жилец теперь тунец, - говорит стармех.
– Ничего, капитан свое возьмет. У него самолюбие.

У меня тоже самолюбие. И

даже больше того - гонор, унаследованный мной от деда Адама, представителя самого романтического и болезненно самолюбивого народа, как полагают некоторые историки. Дед Адам давно в могиле, но кровь его гордая играет во мне, ударяет в голову (на волосок от инсульта), и тогда я совершаю поступки подчас настолько нелепые и смешные, что уже потом, когда поостынешь, сам диву даешься: да неужто это я?

– Слушай!
– говорю я Юрке Мазяру, ощущая противное дрожание своего голоса!
– не достанешь ли ты мне леску? Достань, друг!

– Попробую... Хотя вряд ли...

Но стармех, умница, вник в мои пожелания и говорит Мазяру:

– На тебе ключ, сбегай в мою каюту. Леска в рундуке под койкой.

Через минуту Мазяр прибегает. Я вырываю у него из рук заветную снасть, бегу к "карману", выхватываю из кучи пристипо-му, насаживаю ее на крючок и... останавливаюсь в нерешительности.

Уже не одна, а три лески за бортом - вон сколько у меня конкурентов, и все - умельцы.

"Не лезь в толпу, в толпе не бывает удачи. Обособься!" - вспоминаю я мудрое правило.

Но это очень трудно - обособиться, когда вдоль фальшборта, во всю длину кормы, выстроились охотники и ротозеи. Всунуться некуда, не то что размахнуться.

А вот у слипа [Спуск в корме промыслового судна] - пусто. Но как туда завернуть тунцов, чем привлечь? Вот задача!

– Ты правильно позицию выбрал, - одобряет Соломаткин, появляясь возле меня.
– Удобье всякому делу под спора. По слипу его, голубчика, легче выбирать будет. Не оборвется. Вот только привадить нужно. Ну, это мы сейчас наладим.

– Юра!
– кричит стармех.
– Давай тару!

Юра быстрехонько сбегал в трюм, тащит ящик из гофрированного картона. Набиваем ящик пристипомой, и стармех с Мазяром взволакивают приваду на переходный мостик над слипом. А я остаюсь внизу и закидываю удочку в синий океан, в веселую, прозрачную волну, которая шипит и играет, точно газированная вода в стакане.

Помню, дед Адам, зарядившись чекушкой казенки, разглагольствовал в кругу домочадцев:

– Душа человеческая не имеет постоянного обиталища. Она перемещается в теле сообразно обстоятельствам жизни. К примеру, на пиру душа во чреве ликует, а ежели к женщине подступаешь, то...

Остальное было не для моих ушей, договаривалось шепотом, и я слышал только раскатистый смех отца, ворчню бабки и испуганный возглас матери: "Адам Казимиро-вич, да побойтесь вы бога!"

И вот только теперь, очутившись волею всемилостивой судьбы у Гавайских островов, приобщился я наконец к истине, светившей деду Адаму.

Без всякого сомнения, грешная моя душа интенсивно перемещается сейчас из всех прочих мест в пальцы - вон как они дрожат и пляшут на зелёной витой лесе! И все добавляется, добавляется в пальцах души, а океан поет могуче, органно, и обнимается с небом, и смывает с меня все радости и обиды.