Туман
Шрифт:
В тот же миг у Аутусто зародилась идея, идея великодушная и героическая.
– Девушка совсем не злая, — продолжала тетка, — но ее невозможно понять.
– Вот если б вы обе выучили эсперанто… — начал дон Фермин.
– Оставь в покое международные языки. Мы и на родном-то не можем договориться, а ты собираешься ввести чужой.
– Но не считаете ли вы, сеньора, — спросил Аутусто, — что будет лучше, если все люди заговорят на одном языке?
– Вот, вот! — ликующе воскликнул дон Фермин.
– Да, сеньор, — сказала
Тетушка Эухении была родом из Астурии и держала служанку-астурийку, которую она бранила на тамошнем наречии.
– Конечно, теоретически, — добавила она, — было бы неплохо, чтобы все говорили на одном языке. Но теоретически мой муж даже против брака.
– Простите, — сказал, поднимаясь, Аугусто, — простите, если я обеспокоил вас.
– Никакого беспокойства, сеньор, — ответила тетка, — и помните, вы должны бывать у нас. Теперь вы мой кандидат.
Провожая гостя, дон Фермин сказал ему на ухо:
– Даже и не думайте об этом!
– Почему? — спросил Аугусто.
– Бывают, знаете ли, предчувствия, друг мой, предчувствия…
На прощание тетка сказала ему:
– Вы мой кандидат, помните.
Когда Эухения вернулась домой, тетка сразу сказала ей:
– Ты знаешь, кто здесь был? Дон Аугусто Перес.
– Аугусто Перес… Аугусто Перес.,. Ах, да! И кто его привел?
– Моя канарейка.
– А зачем он приходил?
– Что за вопрос! Ради тебя!
– Пришел ради меня, но привела его канарейка. Не понимаю. Уж лучше бы ты говорила на эсперанто, как дядя Фермин.
– Он приходил ради тебя, это молодой человек приятной наружности, статный, хорошо воспитанный, неглупый, а главное — богатый, дорогая, богатый.
– Не нужно мне его богатство, я работаю не для того, чтобы продаваться.
– Кто говорит об этом, злючка?
– Хорошо, тетушка, хорошо, пошутили — и хватит.
– Ты его увидишь, малышка, увидишь и переменишь свое мнение.
– Ну уж этому не бывать!
– Не зарекайся, может, еще придется напиться этой водицы.
– Пути провидения неисповедимы! — воскликнул дон Фермин. — Бог…
– Послушай, — перебила его жена, — как это у тебя совмещается с анархизмом? Я тебе говорила это уже тысячу раз. Если никто не должен управлять, зачем тогда Бог?
– Я анархист мистический, жена, ты это слышала от меня тоже тысячу раз, мистический. Бог не управляет, как это делают люди. Бог — тоже анархист. Он не управляет, а…
– А повинуется, так, что ли?
– Верно сказала, верно. Сам Бог просветил тебя. Подойди ко мне.
Он взял жену за руки, посмотрел ей в лицо, сдул со лба белые завитки волос и добавил:
– Сам Бог вдохновил тебя. Да, Бог повинуется.
– Только в теории, не так ли? А ты, Эухения, оставь глупости, для тебя это прекрасная партия.
– Я тоже анархистка, тетушка,
– Ну, мы еще посмотрим! — закончила разговор тетка.
VII
«Ах, Орфей, Орфей! — говорил уже дома Аугусто, давая песику молоко. — Я сделал великий, решительный шаг: я проник в ее очаг, в ее святилище. Ты знаешь, что такое решительный шаг? Ветры судьбы гонят нас, и все наши шаги — решительные. Наши шаги? Или не наши шаги? Да, мой Орфей, мы идем по дикому, заросшему лесу, без тропинок. Тропинку прокладывают наши ноги, шагая наудачу. Некоторые думают, что их ведет звезда: меня же ведут две звезды, две звезды-близнецы. Звезда — это только проекция тропинки на небо, проекция случайности.
Решительный шаг! Скажи, Орфей, разве есть необходимость в Боге, в мире, в чем бы то ни было? Почему что-то должно существовать? Не думаешь ли ты, что идея необходимости — это лишь высшая форма, которую в нашем сознании принимает случайность?
Откуда взялась Эухения? Она мое создание или я ее создание? Или же мы создали взаимно друг друга: я — ее, а она — меня? Но, разве все целое не создано каждым единичным явлением, а единичное — целым? И что такое созидание? Что такое ты, Орфей? Что такое я?
Мне часто приходило в голову, Орфей, что меня нет, и я бродил по улицам, воображая, будто люди меня не видят. А иногда мне чудилось, что люди видят меня не таким, каким я вижу себя, и в то время, как мне кажется, будто я шагаю весьма прилично, чинно, на самом деле я, сам того не зная, паясничаю, а прохожие смеются и издеваются надо мной. С тобой такого не случалось, Орфей? Хотя нет, ты ведь еще молод, и у тебя нет жизненного опыта. Кроме того, ты собака.
Но скажи мне, Орфей, разве собаки никогда не представляют себя людьми? Ведь люди иногда воображают себя собаками.
Что за жизнь у меня, Орфей, что за жизнь, особенно с тех пор как умерла мама! Каждый час приходит подгоняемый прошедшими часами; ведь мне неведомо будущее. Сейчас, когда я его начинаю смутно различать, мне кажется, оно превратится в прошлое. Эухения стала для меня почти воспоминанием. Эти дни, уходящие в прошлое, этот вечный день, уходящий в прошлое… растворяется в тумане скуки. Сегодня — как вчера; завтра — как сегодня. Посмотри, Орфей, посмотри на пепел, оставленный отцом…
Вот он, символ вечности, Орфей, грозной вечности. Когда человек остается один и отводит взор от будущего, от мечты, ему открывается ужасающая пропасть вечности. Вечность — это не будущее. Когда мы умираем, смерть поворачивает нас лицом вспять по нашей орбите, и мы отправляемся назад, к прошлому, к тому, что было. Так без конца мы разматываем клубок нашей судьбы, уничтожая все бесконечное, создавшее нас в вечности, мы движемся в ничто, никогда его не достигая, ибо оно никогда не существовало.