Тульповод
Шрифт:
Снег взлетал в стороны от санок, слышался визг, смех, крики. Неуправляемый, живой, свободный детский шум. Михаил застыл, не в силах оторвать взгляд. Это не было просто развлечением — это было проявлением жизни как таковой. Он застыл, не в силах оторвать взгляд. Это было не просто веселье — в этом ощущался смысл. Его охватило тепло, которое он не мог объяснить: будто это были его дети, те, о которых он никогда не знал, но к которым испытывал странную, отеческую любовь. Простая сцена пробудила в нём нечто, чего он не чувствовал прежде. Его вдруг сковала тоска — не по прошлому, а по будущему, которого
Он никогда не думал об этом раньше, но теперь осознавал: они оба были поражены какой-то ментальной болезнью, невидимой, но глубокой. Болезнью, которая не позволяла им обрести настоящую семью. Его сердце разрывалось от этой мысли, как будто только теперь он понял, что именно утратил. В его мире такое счастье было попросту невозможно. Ни он, ни она не представляли, как его строить и никто не мог их научить, потомоу что все учения были лишь словами, алгоритмом, лишенным глубоких чувств и не были сопособны заставить своих последователей сопереживать. Его родители не были вместе в тот период, когда он начал осознавать себя, а Анна — несмотря на отвращение к аристократическим манерам — несла в себе их отпечаток и не могла признать этого. Они оба были искалечены системой, в которой выросли. Михаил вдруг осознал, насколько глубоко ненавидит ту модель, в которой был рождён: благополучную, безопасную, заботливую — но лживую. Иллюзию покоя, под которой скрывались духовная слепота и одиночество.
Скалин молча дотронулся до его плеча и кивнул в сторону одного из куполообразных домов.
— Пойдём. Есть человек, с которым тебе стоит познакомиться.
Они вошли в просторное помещение, освещённое мягким светом и прогретое изнутри. Посреди стоял длинный стол, накрытый к обеду. За ним сидела семья: пожилой мужчина и женщина, несколько детей, внуки. Все выглядели так, будто привыкли встречать гостей без суеты.
Когда Михаил вошёл, пожилой мужчина поднялся. Он был сухощав, с глубокими морщинами, густыми бровями и прямой спиной. Его взгляд задержался на Михаиле, и на лице появилась еле заметная, но подлинная эмоция. Скупая слеза блеснула в его глазу.
— Это Сергей, — спокойно произнёс Скалин. — Твой отец.
В доме повисла тишина. На мгновение никто не шевелился. Михаил стоял, не в силах подобрать слова, а старик смотрел на него — без упрёка, без требований, просто как человек, много лет ждавший чего-то невозможного.
— Простите, я... — начал было Михаил, но Скалин уже отворачивался.
— Мне пора, — коротко сказал он. — Нужно успеть вернуться до темноты.
Сергей предложили ему остаться, сесть, поесть с ними. Один из внуков уже тащил ему табурет, но Скалин вежливо отказался.
— Спасибо, правда. Но меня ждут. — Он обернулся к Михаилу. — У тебя есть пара недель. Вертолёт прилетит за тобой. Лучше успей попрощаться. Вернуться сюда вряд ли получится.
Он задержал взгляд на Михаиле, кивнул — коротко, но не холодно — и вышел, оставив за собой холодный след зимнего воздуха с улицы и ощущение необратимости.
— Присаживайся, не стесняйся, — тихо сказал Сергей, делая приглашающий жест.
Михаил сел за стол. Он был накрыт необычайно щедро: блюда сменяли друг
Такого не мог позволить себе ни один житель мегаполиса. Ни в одной столичной резиденции, ни в семье Анны он не видел ничего подобного. Натуральные продукты в их мире стоили запредельно дорого. Привычная пища обычного человека была результатом переработки: либо продукт гидропонных ферм, либо синтетические смеси, усиленные вкусовыми комплексами. Они имели разнообразие оттенков, но в основе были одни и те же пастообразные массы из белков и углеводов неясного происхождения. Михаил почувствовал странную благодарность — за пищу, за реальность, за ощущение земли.
— Это, наверное, запредельно дорого, — пробормотал он, глядя на стол.
Сергей от души расхохотался:
— Ох уж эти городские. Это всё почти бесплатно, Михаил. Здесь за всё только одна плата — труд. Мы плотно работаем четыре месяца в году, и этого хватает, чтобы кормиться оставшиеся восемь. Нам не приходится, как горожанам, вечно бегать в бессмысленной гонке ради базового пропитания. Ешь, не стесняйся — с нас не убудет.
Жена Сергея оживилась и начала с улыбкой перечислять:
— Здесь картошечка с поджаренными грибами, сельдь под шубой, размороженная брусника, щи, копчёная рыба, мясо говядины обжаренное в маринаде, солёные огурцы с помидорами, вяленая оленина и холодец, молоко, масло, домашний козий сыр, икра черная, красная, кабачковая и ржаной хлеб. Всё своё, с любовью.
Остальные члены семьи с любопытством и каким-то неясным ожиданием смотрели на Михаила. Он чувствовал их взгляды, но не ощущал в них ни давления, ни осуждения — скорее сдержанное внимание.
— Ешьте, не стесняйтесь гостя. Не будет же он есть один, пока вы на него так смотрите, — сказал Сергей, чуть повысив голос.
Дети тут же зашевелились и быстро принялись за трапезу. Видимо, здесь никто не начинал есть, пока все не были за столом. Михаил понял: они просто ждали его.
Пока все аккуратно накладывали в свои тарелки то, что душе угодно, вежливо подавая блюда друг другу через стол, Михаил тоже начал есть. Аппетит разгорелся неожиданно сильно — он осознал, что не ел почти сутки, с тех пор как началась дорога. Пища казалась ему не просто вкусной — она возвращала телу память о настоящем.
Жена Сергея, украдкой наблюдая за ним, мягко улыбалась. Михаил понимал: у его отца теперь другая женщина. Но он не испытывал ни ревности, ни внутреннего сопротивления — только уважение к их жизни и укладу.
— Спасибо. Очень вкусно, — искренне сказал он, обращаясь к ней. — Как вас зовут?
— Татьяна, — вежливо ответила пожилая женщина, всё так же улыбаясь.
Воспользовавшись моментом, Сергей начал представлять остальных.
— Это Владислав и Елизавета, — сказал он, указывая на молодых парня и девушку. — Твои сводные брат и сестра. А это Николай и Жаклин, их супруги. А вокруг — их дети, твои многочисленные племянники. Тут их семь, если не сбился со счёта. Познакомишься по ходу.