Тщеславие
Шрифт:
Весь вечер и всю ночь город сотрясали погромы. Толпа поджигала дома министров, послов и всех, кого считала друзьями католиков. Пламя пожаров высоко металось на фоне ночного неба.
Дважды толпа могучим потоком проносилась по Довер-стрит. Октавия с отцом наблюдали с крыши, как обезумевшие люди размахивали горящими головнями и били окна в доме напротив. На дверях их собственного дома были написаны магические слова, так что толпа прокатывалась мимо не останавливаясь.
На рассвете со стороны Стрэнда послышались звуки решительного сражения. К пронзительным воплям бунтовщиков присоединился
— Господь, спаси и сохрани нас, — бормотал Оливер. — Что же люди творят друг с другом во имя Всемогущего Бога? — И, направившись к ведущей на чердак двери, добавил:
— Я иду спать, дитя мое. По меньшей мере на несколько часов.
— А я немного побуду здесь.
Октавия чувствовала, что сгрудившиеся позади нее слуги застыли, как и она, в ужасе от происходящего внизу побоища.
Но на рассвете в городе наступило затишье, а ночное кровопролитие и охватившее всех безумие уступили место полному изнеможению. В воздухе еще пахло едкой гарью, а над крышами висела плотная завеса дыма. Октавия, последовав примеру отца, отправилась спать, и ее последней мыслью, прежде чем действительность угасла, была мысль о Руперте.
Знает ли он в Ньюгейте, что происходит в городе? Вряд ли туда пускают посетителей. Но заключенные должны слышать шум. И должны увидеть, как приведут арестованных бунтовщиков. Тогда они обо всем догадаются. Руперт должен понять, почему она не приходит.
К вечеру все началось снова. Вопли и крики, звон разбитых стекол, яркое пламя, мелькающие на улицах пьяные, обезумевшие лица.
— Где же солдаты? — шептала Октавия. После выступления накануне не было заметно никаких признаков сопротивления восставшим. В городе совершенно беспрепятственно продолжалась оргия разрушений. Поджигали дома предполагаемых папистов и их сторонников, вытаскивали на улицы бесценные книги, мебель, занавески, белье и устраивали огромные костры, плясали с почерневшими рожами в наводящем ужас свете пламени, раскупоривали на каждом углу награбленные из разгромленных таверн бутылки с вином и пивные бочонки.
— Может, никак не найдут нужного человека, который дал бы приказ выступить? — предположил Оливер с довольной ухмылкой.
Анархия развлекала его. Он знал исторические прецеденты в прошлом, которыми так восхищался. Но видеть, как подобные события разворачиваются прямо перед глазами, — высшее эмпирическое наслаждение для истинного ученого.
Как это ни парадоксально, но его объяснение казалось единственно возможным. Толпа продолжала беспрепятственно неистовствовать четыре дня, в течение которых здравомыслящие горожане писали на своих дверях спасительные слова и, закрывшись, дрожали дома.
Глава 25
Это случилось вечером восьмого июня.
В гостиной с застывшим лицом появился Гриффин и оскорбленным тоном объявил:
— В кухне какой-то человек, миледи. Утверждает, что должен срочно с вами увидеться.
— Эй, приятель, брысь с дороги! —
По кислой физиономии Гриффина Октавия легко догадалась, что произошло в кухне. Попытка дворецкого остановить неприличного посетителя успехом не увенчалась, а повторять ее еще раз он не осмелился.
— Все в порядке, Гриффин. Лорд Уорвик знает этого человека, — успокаивающе проговорила Октавия, хотя сердце у нее бешено колотилось, а в висках стучало.
Гриффин поклонился и вышел, оставив на всякий случай дверь полуоткрытой. Бен плотно ее затворил. С сияющими глазами он подошел к Октавии. Лицо его было выпачкано сажей, а одежда разодрана.
— Этот сброд собирается подпалить Ньюгейт, — сообщил он. — Хочет выпустить братву. Тех, кого солдаты зацапали в первый день. Ну а мы тут подумали, не освободить ли нам кой-кого еще.
Октавия вскочила.
— Ты полагаешь, удастся? Поджечь тюрьму? Ведь она из железа и камня.
— Эх, мисс, повидали бы вы в эти дни с мое, убедились бы, какая силища у огня, — мрачно ответил Бен. — Ну, я только хотел вам сказать, как обстоят дела. Малость приободрить вас.
— Ой, Бен! — И к удивлению и крайнему замешательству Бена, Октавия, обхватив его за шею, с искренним пылом поцеловала измазанную сажей щеку. — Подожди здесь, я буду через минуту готова и пойду с тобой.
— Э нет, мисс. Это дело не для вас, — встревожился Бен.
— Подумаешь, — насмешливо ответила Октавия. — А выходить на большую дорогу для меня? Не говоря уж о куче других вещей. Так что это дело мне как раз подходит. Подожди здесь. Я вернусь через пять минут.
Прежде чем Бен успел придумать ответ, Октавия выбежала из комнаты. Бену же ничего не оставалось, как, дергая себя за подбородок, мерить шагами гостиную и гадать, как отнесется Лорд Ник к тому, что его хозяйка впуталась в эту затею.
Не прошло и пяти минут, как в комнату впорхнула Октавия в своем ярко-оранжевом платье девицы из таверны, в обвязанном вокруг головы красном платке и грубых деревянных башмаках.
— Ну, пошли. Я, наверное, недостаточно чумазая, но ничего, по дороге найду чем испачкать лицо и руки.
— Господи, спаси и помилуй, — пробормотал Бен. — Что же скажет Бесси, когда увидит вас в таком виде?
— И Бесси здесь?
— Понятно. Все мы тут.
— Да, разумеется. Как же иначе? — согласилась Октавия, направляясь к боковому выходу. — А новый конюх и Моррис? — спросила она, открывая дверь. На этот раз в ее голосе зазвучали резкие нотки.
Кровь темной волной залила лицо Бена.
— Нет нужды беспокоиться, мисс. Они уже никого никогда не потревожат.
В его голосе звучала такая холодная бесповоротность, что у Октавии замерло сердце. Раньше ей казалось, что она и сама не задумываясь задушила бы голыми руками предавших Руперта подонков.
На улице было тихо. Но через несколько мгновений Октавия заметила на углу какие-то тени. Материализовавшись, тени приобрели человеческие очертания, и Октавия увидела знакомые лица из «Королевского дуба». Друзья Лорда Ника собрались вызволять его из беды.