Труды
Шрифт:
И мне вспоминается рассказ из жизни святого Силуана Афонского о том, как его посетил русский епископ, оказавшийся в Китае и ставший там миссионером. Он говорил о своей жизни там и утверждал, что обратить буддистов совершенно безнадежное дело, они закрыты и ничего им передать нельзя. Старец говорит: «А что вы делаете, чтобы их обратить?» – «Я, – говорит епископ, – вхожу в их капище, стою, и в момент тишины начинаю кричать: „Что вы делаете? Вы безумцы, вы поклоняетесь деревянным и каменным изваяниям! Вы разве не видите, что эти идолы не живые? Обратитесь к Живому Богу!“» – «И что же дальше бывает?» – спрашивает Силуан. «Меня хватают и выкидывают вон». Силуан говорит: «А знаете, в следующий раз вы пойдите в какое-нибудь капище, станьте и обратите внимание, с каким благоговением, с какой верой люди молятся тем идолам, которым они верят, но за которыми стоит Единственный Бог, Который существует. И когда они кончат молиться, позовите жрецов и скажите: „Я смотрел,
Каждый раз, когда перед нами станет чуждая нам вера, поставим вопрос себе: во что этот человек верит? Он верит в Единственного Бога, Который есть, хотя не знает Его, потому что по какой-то причине истинная вера ему не стала доступной. Можем ли мы упрекать дикарей в Центральной Африке, что они не слышали о Христе и не поверили в Него, когда никто им не говорил о Нем? И апостол Павел говорит, что язычники будут судиться по тому закону, который написан у них в сердцах, верующие евреи – по закону, который написан в Ветхом Завете, а христиане – по тому закону, который нам заповедан Христом Спасителем (Рим 2:12-16). Я думаю, что это очень нам важно помнить. Это не значит, что мы можем идти на какой-нибудь компромисс. Полнота православной веры, полнота веры Христовой должна быть нетронута, незапятнана. Но когда мы видим вокруг себя неполноту веры, мы можем вглядеться либо в изуродованность, либо в ту красоту, которая осталась, пребыла. И об этом, я думаю, мы должны задуматься, потому что мы живем в мире, в котором нам постоянно приходится встречаться с людьми иной веры.
Я вспоминаю русского миссионера начала революции, Владимира Филимоновича Марцинковского. Он был иподиаконом Патриарха Тихона и в двадцатые годы, пока было возможно, выступал с публичными лекциями, свидетельствуя о вере. Он в одной книжке сказал нечто, что запало в мою душу: когда имеешь дело с инакомыслящим, никогда не говори против него, потому что он неминуемо станет защищать себя, говори выше него, так, чтобы ему захотелось себя перерасти, и тогда он воспримет то, что ты хочешь ему сказать{289}.
Последние беседы будут несколько разрозненны ввиду того, что я хотел бы сосредоточить наше внимание на том, что мы переходим сейчас из XX в XXI столетие, и поставить несколько вопросов, которые стоят перед Церковью в целом и перед всеми членами Церкви в отдельности.
Если посмотреть на историю Церкви, не только православной, но и всего христианского мира за последние две тысячи лет, изумляешься тому, до какой глубины богопознания, до какой красоты выражения богословской мысли, молитвы, богослужения, искусства дошел христианский мир. И вместе с этим вдруг сознаешь с содроганием, что мы были посланы в мир – его преобразить, сделать из него Царство Божие, а на деле мы этого не видим. Подумаем хотя бы о том, что за две тысячи лет было больше трех тысяч войн между христианами, не говоря уж о тех войнах, которые мы, христиане, вели с другими народностями и людьми другого вероисповедания. Если представить, на что похоже наше так называемое христианское общество, можно ли ожидать, что кто бы то ни было, поглядев на него снаружи, без предвзятых мыслей, скажет: да, Евангелие дало новое оформление человеческим отношениям. Даже если не задумываться так широко над человечеством, над государствами, то мы можем задуматься над семьями и над приходами, над епархиями и местными церквами. Можем ли мы сказать, что человек, приходящий в наш храм, в нашу общину, которая относительно малочисленна по сравнению с приходами в России, например, и вместе с тем так срослась внутренне, и познакомившись с нами не только внешне, но поглубже, воскликнет: «Как эти люди любят друг друга!» Можем ли мы сказать это о себе самих? Да, конечно, между нами есть дружбы, между нами есть близость, одни других любят крепко и глубоко, но сколько среди нас безразличия друг ко другу! Я говорю не столько об общественном безразличии, а о том, что человек может оказаться в материальной или душевной нужде – и никто об этом не знает. Сам человек не заявил об этом, не кричит о своей нужде – и нет никого рядом с ним, кто сумел бы это прозреть, услышать молчаливый стон, крик голода порой.
Мне вспоминается ужасный случай. В Париже, когда я преподавал в Русской гимназии{290}, был преподаватель, который приходил каждый день,
Это пример, один-единственный пример в своем роде. Конечно, есть и другие. Они вспоминаются, потому что редки и потому так выпукло, так красочно выступают на фоне серого, холодного безразличия, взаимного отчуждения, когда мы стоим рядом – и не видим друг друга.
Я принадлежал к приходу Трехсвятительского подворья в Париже, единственному приходу во Франции, который в ранние тридцатые годы остался верен Московской Патриархии, все другие ушли в Константинополь или в Зарубежную Церковь{291}. Еще один такой приход был в Берлине и один в Голландии. Во главе парижского прихода стоял Владыка Вениамин Федченков, после этого он был в Америке, потом вернулся в Россию и кончил свою жизнь в Печорах. Я как-то пришел вечером. Храм не закрывался – красть было нечего. Церковь была подвальная, затем была лесенка, каменный коридор и две или три кельи. В одной из них жил Владыка Вениамин, в другой отец Афанасий, мой духовный отец. Я вошел в этот коридор и вижу: Владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в черную монашескую мантию. Увидев меня, он встал. Я говорю: «Владыка, что вы здесь делаете?» – «Да знаешь, я здесь ночую». – «А разве комнаты у вас нет?» – «Да, есть комната, но ты представляешь, как замечательно – у меня там четверо нищих спят: один на кровати, другой на матрасе, третий на ковре, а еще один на подушках. Я им оставил эту комнату – им так трудно днем живется. Как же лишить их ночи?»
Другой приход был французский, три священника-француза, которые стали православными. Они ели только тогда, когда кто-нибудь их приглашал, иначе – денег не было и есть им было нечего. И во времена Владыки Вениамина в коридор выставлялась коробка, куда мы, прихожане, клали то, что могли сберечь от нашего обеда, от нашей еды, иначе на покупку еды денег не было. Здесь видно, сколько сострадания и любви люди были способны проявить. Тогда страдание было такое явное! А порой нечем было помочь, и прибегали неожиданно к смелым средствам. Я вспоминаю, как отец Афанасий шел по улице. Подошел нищий, а у него денег никаких не было. Отец Афанасий остановил прохожего-француза, сказал, указывая на нищего: «Пять франков: голодный!» И тот от изумления дал пять франков.
Когда общины были маленькие, когда голод был острый, когда жить было негде, когда было одиноко, когда каждый был свой, тогда можно было сказать: да, они любят друг друга, причем не сентиментальной, а глубокой, жертвенной любовью. Это не значит, что все люди были легкими друг для друга. Ведь люди прошли через ужас первой войны и революции, внутреннее напряжение было порой очень острое, было потеряно все: не только Родина, но семья, родные, самые близкие. И конечно, порой люди бывали резкие, но за этой резкостью крылось что-то другое: не ненависть, не безразличие, а то, что правду надо резать, надо говорить правду, потому что другому человеку нужно услышать правду о себе или о жизни.
Я вспоминаю приходское собрание. Мне тогда было семнадцать лет. Сидели наши священники, между ними отец Афанасий. Была очень смелая, умная, образованная женщина в приходе, большой друг жены Чехова{292}. Она встала и начала критиковать настоятеля, отца Афанасия. Помню, как я сидел и кипел внутренне, я чуть не перекипел, когда она о нем всему приходу сказала: «Этот дурак Афонька не может даже приход построить как следует!», но смолчал. А потом мы поднимались по лестнице с отцом Афанасием, который во время всей этой тирады сидел, как изваяние, и я ему говорю: «Как вы могли так спокойно просидеть?» Он на меня посмотрел и говорит: «Да, правда! Как она меня должна любить, чтобы так правдиво при всех мне правду сказать обо мне самом!»
Недалеко от Трехсвятительского подворья были дом и часовня, которую устроила мать Мария Скобцова. Она из ничего оказывала помощь другим людям и не ждала, чтобы к ней обратились за помощью. Она сама и ее немногие помощники, профессор Мочульский, Федор Тимофеевич Пьянов, отец Димитрий Клепинин, ходили искать нуждающихся. Чтобы найти русских – нищих, голодных, часто опустившихся до пьянства, мать Мария ходила в такие места, куда полиция неохотно заглядывала, извлекала их из этих трущоб, приводила к себе. Их кормили, одевали, а через некоторое время, бывало, они снова уходили туда же. И мать Мария после этого горевала и шла их искать и привести обратно.