Труды
Шрифт:
Побитие ведь относится и к действующему (agentis), и к страдающему, отчего может называться и деянием, и страданием, хотя согласно самому имени «деяние» или «побитие (actio vel percussio), и те выражения, которые подобным способом (образованы от страдательной (основы) и употребляются в действительном значении (quae similiter dicta a passivis in activa dignificatione dicuntur), скорее, кажутся страдательными, чем относящимися к действующему.
Ведь, с точки зрения действующего, гораздо уместнее, кажется, было бы говорить «действие» или «побивание» (agentia vel percutientia), с точки зрения претерпевающего — «деяние»
Ведь «действие» и «побивание» сказываются от «действующего» и «побивающего» как «провидение» от «провидящего» (providentia a providente), «содержание» от «содержащего», каковые, т. е. «действующий», «побивающий», «провидящий» и «содержащий» суть действительные (activa); «деяние» же и «побитие» производятся от «содеянного» и «побитого» (acto et percusso), каковые суть страдательные (passiva).
Но поскольку — чтобы сказать на одном (этом) примере то, что ты сам поймешь для остальных (случаев), — как нет ни побивающего без побития, ни побития без побивающего, так побивающий и побитие не могут быть друг без друга.
Более того, можно сказать, что одна и та же вещь (una et eadem) обозначается различными названиями (diversis nomimibus) с различных сторон (secundum diversas partes): поэтому говорится, что побитие относится и к побивающему, и к побитому.
Поэтому то, согласно чему действующий или страдающий подлежат одному и тому же суждению или противоположным, — (согласно этому же) и само действие с обеих сторон (действительной и страдательной) будет оцениваться (iudicabitur) одинаковым образом или противоположным. Значит, если тот, кто побивает, правильно побивает, и то, что побивается, правильно побивается, — например, когда совершающий грех наказывается тем, кому он принадлежит, побитие правильно с обеих сторон, поскольку с обеих сторон оно является должным.
Напротив, когда праведника побивает нечестивец, то поскольку ни этот не должен побивать, ни тот — быть побитым, с обеих сторон это побитие неправильно, ибо оно ни с одной не является должным. Когда же совершающий грех побивается тем, кому он не принадлежит, то так как и одному должно быть побитым, и другому не должно побивать, побитие это является и должным, и недолжным, а, стало быть, несомненно, и правильным, и неправильным.
Итак, если ты возьмешь суждение, будто либо с одной стороны, либо с обеих недолжным является побитие, и рассмотришь его по отношению к верховной мудрости и благости, — осмелится ли кто отрицать, что должным является то, что попускается такой благостью и премудростью?
Ученик. Пусть отрицает, кто решится, — я, во всяком случае, не решаюсь.
Учитель. Что же, если бы ты согласно природе вещей (secundum naturam rerum) рассмотрел то, что гвозди железные впечатались в тело Господне, — разве ты сказал бы, что хрупкая плоть не должна быть пронзена или не должна страдать, пронзенная острым железом?
Ученик. Сказал бы вопреки природе.
Учитель. Итак, может быть такое, что должным согласно природе является действие или страдание, которое согласно действующему или страдающему является недолжным, ибо ни тот не должен действовать, ни этот претерпевать.
Ученик. Ничего из этого не могу отрицать.
Учитель. Итак, видишь, что в высшей степени часто может случаться, что одно и то же действие должно быть и не должно быть в различных отношениях (diversis considerationibus).
Ученик.
Учитель. Но я хочу, чтобы среди прочего ты усвоил, что, иногда, о должном и недолжном говорится не в собственном смысле (improprie), — как когда я говорю, что я должен быть любим тобою. Ведь, если я действительно должен, то я должник и (обязан возвратить) то, что должен, и моя вина, если я не любим тобою.
Ученик. Так получается.
Учитель. Но, если я должен быть любим тобою, требовать следует не от меня, а от тебя.
Ученик. Приходится признать, что так.
Учитель. Значит, когда я говорю, что я должен быть любим тобою, то это не так говорится, как если бы я был что-то должен, но в том смысле, что ты должен любить меня. Подобным образом, когда я говорю, что я не должен быть любим тобою, не другое нужно понимать как то, что ты не должен любить меня. Такой же оборот речи есть для «возможности» и «невозможности» (protentia et impotentia), [29] как когда говорится: «Гектор мог быть побежден Ахиллом» и «Ахилл не мог быть побежден Гектором». Ведь не у того была возможность, кто мог быть побежден, а у того, кто мог победить; как и невозможность не у того, кто не мог быть побежден, а у того, кто не мог победить.
29
29… Такой же оборот речи есть для «возможности» и «невозможности» (potentia et impotentia). — Перевод условный, вообще-то: «сила» и «бессилие» («мощь» и «немощь»(, но здесь желательно было сохранить связь и с нейтральной (теоретической «возможностью». Ср7: «Прослогион», гл. VII. 105; 9, далее.
Ученик. По душе мне то, что ты говоришь, потому что я думаю, что полезно это знать.
Учитель. Правильно думаешь.
Глава IX
(Что) всякое действие обозначает или истинное, или ложное
Но вернемся к истине обозначения, с которой начал я для того, чтобы привести тебя от более знакомого к менее знакомому. Ведь все говорят об истине обозначения, истину же, которая в сущности вещей (in rerum essentia), рассматривают немногие.
Ученик. На пользу было мне то, что ты в таком порядке вел меня.
Учитель.
Посмотрим же, сколь широко простирается истина обозначения. Ибо не только в том, что мы обычно называем знаками, но и во всем остальном, что мы говорим, есть обозначение истинное или ложное. Так как ведь не должно быть сделано кем-нибудь, кроме того, что он должен сделать, то само его действие есть (как бы) высказывающая речь и обозначение того, что он должен это делать; и если впрямь должно делать то, что он делает, он (своим действием) говорит истину, если же не должно — лжет.
Ученик. Хотя, мне кажется, я понимаю, однако, так как я, до сих пор, не слышал (ничего подобного), покажи мне для ясности на примере, о чем ты говоришь.
Учитель. Если бы ты был в месте, где знал бы, что есть целебные травы и смертоносные, но не умел бы их различить, и был бы там некто, в чьем умении различать их ты бы не сомневался бы, и он тебе на вопрос, какие целебны, а какие смертоносны (на словах) сказал бы, что целебные одни, а сам ел бы другие, то чему ты больше поверил бы — слову или делу его?