Трудная любовь
Шрифт:
Лариса помогала ему и ласковой заботой, и нежным вниманием, и — самое главное — горячим стремлением трудиться, не жалеть сил для газеты.
— Ты не представляешь, что ты за человек! — поражался Олег. — Ты чудо природы. Чем я тебя отблагодарю?
— Не притворяйся, — отвечала она, — ты знаешь, чем меня можно отблагодарить. Вот подожди, окончим университет, берегись меня тогда!
Уверившись, что Лариса крепко к нему привязалась, Олег охладел к ней.
— Чудо природы скучает, — невесело шутила Лариса, — ему надо
Она не могла понять, что произошло с Олегом.
— Ты скажи прямо, — просила она. — Надоела?
— Как тебе не стыдно? — вяло защищался Олег. — Просто у меня такой характер.
И стоило ему немного отойти от Ларисы, как сразу явственно проявлялись его недостатки. Курсовое собрание осудило его за пренебрежительное отношение к товарищам, стенная газета раскритиковала за высокомерные отзывы о преподавателях.
Но чем сильнее проявлялись в Олеге недостатки, тем с большей верой Лариса думала о том, что она обязана помочь ему избавиться от них. Любовь ее была тревожной, но поворачивать назад было поздно: Лариса любила, а для нее это значило — на всю жизнь.
Он закончил университет на год раньше ее и, уезжая, сказал:
— Буду ждать.
Неделю не было писем. Ей думалось, что он попал под трамвай, заболел или еще что-нибудь. Потом письма полетели одно за другим. Олег скучал: «Мне недостает тебя», — писал он.
Встреча после разлуки была, наверное, самым счастливым мгновением ее жизни. Ради этого можно было и пострадать.
В редакции Ларису назначили заведующей отделом учащейся молодежи. Все шло хорошо, и вдруг — совсем неожиданно — случилось то, о чем жалеть было уже поздно.
Обо всем этом Лариса думала до утра. Болела голова, в теле была слабость. Лариса устала лежать и думать. А что, если завтра, то есть уже сегодня, не ходить на работу? Ой, нет! Вернется из командировки мама, она обязательно вызовет врача. Не надо. Лариса закрыла лицо руками: она сама сходит в клинику, сама обо всем расскажет маме… А что сейчас делает Олег? Наверное, ходит по комнате и курит… А ведь смешно: только вчера узнала, что стала матерью… Ничего смешного нет. Страшно. Очень страшно. Мама заплачет… Может, проще сделать? Не поздно?.. Нет, ни за что… И не надо ни о чем жалеть.
Проснулась Лариса усталой и разбитой. Было семь часов. Она торопливо оделась, еще не понимая, куда заторопилась, но сразу же ей стало ясно: она должна идти на завод и первой увериться в правоте Олега. От этого решения повеселело на душе.
Едва Лариса сошла с крыльца, озноб охватил ее откуда-то изнутри. Потом замерзли губы, ресницы заиндевели, и было больно шевелить веками.
У заводской проходной она остановилась и, морщась, затопала окоченевшими ногами. Мимо пробегали люди. Все они, казалось ей, поглядывали на нее с удивлением: зачем она здесь, что ей надо? Ларисе стало неловко, она отступила назад, в темноту, но тут
— Здравствуйте, — обрадованно сказала Лариса и поперхнулась колючим морозным воздухом. — Мне вас очень нужно.
— Меня? — изумился Максимов. Он пританцовывал на месте, по очереди растирая то одно, то другое ухо. — Да вы кто? — Услышав ответ, он насупился, перестал пританцовывать. — Не ждал в такую рань. Факты, значит, прибежали проверять? Валяйте! — Максимов провел Ларису в проходную и сказал человеку за барьером: — Пропуск в инструментальный товарищу из газеты.
До цеха они прошли молча. У входа Максимов проговорил насмешливо:
— И почему у вас всегда так бывает — наврет один, а разбирается другой? Пускай Вишняков явится. Ребята с ним потолковать хотят. Мне за станок пора. Действуйте. В партком загляните, в завком, в общем, куда хотите.
С каждой его фразой в голову Ларисы все настойчивее проникала мысль, что Максимов прав. Откуда она появилась, эта мысль, было непонятно, но Лариса не могла ее отогнать.
— Извините меня, — Лариса растерянно помолчала. — Представьте, что я не сотрудник редакции, а… ну, словом, пришел к вам человек, вот я, и спрашивает: правду вы говорили в редакции или нет?
— Проверяйте, сами узнаете, чего тут рассуждать?
— Спасибо, — невпопад пробормотала Лариса, — где здесь можно погреться? У меня ноги замерзли.
— Да вон у батареи. Теплынь.
У батареи центрального отопления Лариса быстро отогрелась. Ноги заныли, будто сжатые тисками.
— Оттаяли маленько? — раздался рядом веселый мужской голос. — Чайком не побалуетесь?
Перед ней стоял высоченный парень в короткой, чуть ли не до пояса телогрейке, кубанке, лихо надвинутой на левую бровь.
— Меня в вашей «Смене» описали, — продолжал он. — Смеются ребята. Не хуже «Крокодила» получилось.
— А что смешного?
— Да про горделивую осанку написано, а я сутулый… Вот чаек-кипяток, вкусно, как в буфете, — он поставил на подоконник алюминиевую кружку и объяснил: — Меня Максимов к вам послал, говорит, замерзли… Пейте, пейте, чаек что надо. — Видно было, что парню хотелось поговорить, он переступал с ноги на ногу. — А здорово вы про Каховку сочинили! Хохотали мы тут. Ну, мне пора, я с ночной, пора на боковую смену. Кружку здесь и оставьте. Пока.
Кругом шумели станки, где-то недалеко стучал молот: обманул, обманул, обманул.
Теперь все ясно. Не надо создавать никакой комиссии для проверки заявления Максимова. Инструментальщики правы: Олег многое «присочинил».
По дороге в редакцию Лариса обдумывала, как будет разговаривать с Олегом. Он может убираться на все четыре стороны. Противно не то, что он сделал много неточностей в очерке и кое-что выдумал для красивости, а то, что лгал ей. И это сейчас, когда им надо думать о семье!