Труба Иерихона

Никитин Юрий Александрович

В наушниках через треск помех донесся бодрый голос:

– Докладывает лейтенант Зарубин. Мы на месте!

– Хорошо, – бросил Шпак. – Следите, чтобы даже мышь не выскользнула.

По его знаку бойцы медленно двинулись вперед. Страшная ревущая стена огня уменьшалась с каждой минутой, в ауле гореть особенно нечему, но жар опалял лица, а когда ветер внезапно менял направление, все невольно прикрывались локтями или отворачивали лица.

– Никого не выпускать! – прикрикнул Шпак на всякий случай, хотя в таком аду не выживет и земляной червяк. – Щас остынет

чуть, двинемся!

Земля, раскаленная до тысячи градусов, представляла из себя почти лаву, что выплескивается из жерла вулкана, а черный удушающий дым с ревом и треском уносился в ставшее черным небо.

Сквозь разрывы в красном стали видны остатки построек из камня. Взрывная волна как бритвой срезала с поверхности все. Даже массивные валуны, что вмерзли в каменистую почву со времен древних богов, вывернуло, укатило, а кое-где с такой силой швырнуло в каменную стену, что раздробило, как орехи.

– Вижу тела! – вскрикнул один из десантников. – Черт… Что с ними сделалось…

Шпак прикрикнул строго:

– Ты лучше подумай о телах, которые сгорели в поезде из Рязани!..

Он почти почувствовал, как десантник стиснул челюсти и пошел, обгоняя других, палец на спусковой скобе, а в сердце теперь одно желание, чтобы уцелел хоть один, чтобы очередью в упор…

Когда были уже посреди места, где четверть часа тому был аул, за спиной Шпака глухо треснуло, словно отодрали доску от забора, короткая очередь. Он инстинктивно метнулся в сторону, развернулся, автомат, готовый к бою.

В трех шагах, на том месте, где он только что прошел, зияла дыра. В ней исчезло что-то темное, он даже не успел рассмотреть, а сержант Куницын, который со Шпаком прошел от Афгана до этого аула, быстро закинул автомат за плечо, выхватил гранату и забросил в подвал. Чеку щелчком ногтя отправил следом.

Глухо прогремел взрыв. Шпак кивнул, бросил остальным:

– Крышки подвалов может присыпать обломками. Проверьте все! Кто-то мог в момент бомбежки как раз полезть за водкой…

– Или за русскими рабами, – хмуро добавил Куницын.

И хотя знали, что после последней тотальной зачистки по всей России не отыскать места, где бы остались заложники или пленники, но напоминали себе и другим, что эти пленники были, что над ними измывались, их калечили, им отрубали головы и снимали все это на пленку, уже уверенные, что русские настолько впали в скотство, что сдачи не дадут, не осмелятся…

Шпак видел, что бомбовый удар был настолько мощный, что не осталось даже трупов. На месте аула чернела выжженная взрывами и напалмом каменная земля, кое-где торчали – на ладонь, не выше – остатки кирпичной кладки, но уже не угадать: стен ли, печей или мастерских.

Кое-где попадалась забившаяся в щель, обугленная кость. Точно так же взгляд замечал торчащий из щели череп, но никто не видел следов крови. Если при крушении рязанского поезда люди погибали долго, придавленные, с вытекающими внутренностями, кричали в муках, то здесь все произошло мгновенно. Никто не понял, что сейчас он живет, а через мгновение его уже не будет. Как и всего

­села.

Подвал был в каждом доме. Кое-где настолько глубокие, просторные, с железными дверьми, непривычными для бедного горного аула, разбитые на секции и снабженные железными решетками, что Шпак только крутил головой, десантники хмуро переглядывались, а лейтенант Осина вытащил из вещмешка телекамеру и тщательно заснял как вещдок. Всякий, кто увидит эти кадры, признает, что в этом горном труднодоступном ауле держали заложников.

– Теперь уже не будут, – проронил Шпак с мрачным удовлетворением. – Ни заложников держать, ни своим детям показывать русских рабов в своем хозяйстве…

Лейтенант поинтересовался, продолжая снимать:

– А как наша акция будет объяснена?

Шпак отмахнулся:

– Как удар по боевикам… или нечто подобное. Командование причину найдет! Но не в этом главное…

Лейтенант молча снимал. Он знал, что не в этом главное. Главное, что удар был нанесен сразу же после взрыва поезда. На хвастливое заявление шейха Низрака, что русским нанесен удар и что моджахеды будут поступать так и впредь, поступил ответ молчаливый, но красноречивый.

На каждый взрыв в России, сказано вот сейчас, будет взрыв впятеро мощнее на территории противника. Если эти дети гор думают, что их будут ловить по всему миру, а потом, если еще схватят, пять лет искать стопроцентные и неопровержимые доказательства причастности к взрыву, то они несколько просчитались. Вы – дети гор, а мы – дети леса. И наш волчий оскал еще не потеряли…

Десантный вертолет уже стоял на окраине, раскорячившись на прочных лапах. В синем небе мелькали темные точки: боевые вертолеты на всякий случай прочесывали окрестности. Если кто ушел пасти коз или собирать хворост, пусть и он ответит за взрыв рязанского поезда.

Шпак у вертолета оглянулся, процедил:

– Надеюсь, доблестные ребята из Народно-Освободительной Армии намек поймут.

Лейтенант крикнул из чрева вертолета:

– Шейх в Гарварде учился!.. Может и не понять.

– Повторим, – ответил Шпак зло. – Хватит играть в подставление щек… Я уже не христианин! Не мусульманин, правда, но уже и не этот… которой возлюбливает врага своего. Хрен я его буду возлюбливать! Пора повернуться к миру азиатской рожей!

ГЛАВА 29

Ночное небо черно, без единой звездочки. Машина резво мчалась по мокрому от дождя асфальту, колеса подминали перевернутый город с его освещенными домами, рекламами, фонарями.

Олейник не мог отделаться от странного ощущения, что едут в самом деле по толстому стеклу, а под ним город, особый, ночной. Тряхнул головой, проверил автомат на коленях, шлепнул себя сзади по пристегнутой кобуре скрытого ношения. Привычные действия вернули к реальности.

Водитель по его знаку остановил машину на въезде на Манежную площадь, огляделся. Полночь, в лужах и на мокром тротуаре отражаются огни фонарей. Небо без звезд, темное, черное, словно вывернутый наизнанку угольный мешок.