Тройная медь
Шрифт:
— Что за ахинея? Сводить какие-то счеты таким образом…
— У нас одна девочка из нашего класса работает медсестрой в гинекологии… Она обещала договориться… И врач там женщина. Там мне сделают, а потом сразу отпустят… Отлежусь дома, и не узнает никто…
— Ты с ума сошла! — оттолкнула ее Ирина Сергеевна. — Что значит «сделают»! Кто сделает?! Ты понимаешь, какие последствия?..
— В том-то и дело, мамочка, что без всяких последствий…
Воспоминания о первых днях жизни с Федором мучили и дразнили ее. В глубине души ей казалось, не случись беременности, все между ними оставалось бы по-старому. И она надеялась, избавившись от беременности
— Ты не слышишь, что ты говоришь, — сказала Ирина Сергеевна. У нее появилось желание упрекнуть дочь, напомнить ей, как она убеждала ее не делать опрометчивого шага, подождать с Федором, — и вот результат… Но она сдержалась. Это была дочь, и она была несчастна. И если кто и виноват в этих несчастьях больше всех, так это она, ее мать… — А как ты думаешь с Федором дальше? — спросила она.
— Не знаю. — Алена принялась вытирать платком глаза. — С ним трудно. У него все или черное или белое… Я ему говорю: «Так нельзя», — а он: «Когда белое с черным мешают, грязь получается…»
Ирина Сергеевна не выдержала:
— Ты говоришь так, будто думаешь о продолжении ваших отношений.
— Не знаю, — повторила Алена. — Где ему жить, из общежития он ушел, и на заводе какие-то неприятности…
— Боже мой, да о чем ты думаешь! — возмутилась Ирина Сергеевна. — Я все понимаю. Поэзия первой страсти — это азартная игра. Но взгляни на секунду трезвыми глазами. Ты же видишь, что это за человек… И это не мои или папины слова, это его поступки. Я тебе больше скажу. Если ты с ним останешься, он тебя в конце концов возненавидит. Ведь он не может не понимать, что обижает тебя. А люди в наше время чаще всего ненавидят тех, кого обижают, кому делают больно, потому что в ненависти уже есть оправдание обиде… А папа… Если папа узнает?
— Вот и надо, чтобы никто не узнал. Я вообще-то хорошо себя чувствую, — перевела Алена разговор на себя. — Все говорят: ах, беременность, тошнит, головокружение… А у меня только легкость появилась, временами просто необыкновенная. Значит, организм очень здоровый и ничего страшного от такой пустяковой операции не случится…
— Это не пустяковая операция, — снова усаживаясь на переднее сиденье, возразила Ирина Сергеевна. — Я тебе одно скажу, во всех случаях, — она кулаками постучала по рулю, затянутому серым замшевым чехлом, — ты сама, с какими-то своими подружками ничего предпринимать не будешь. Это тебе устрою я…
— И никто не узнает?..
— Никто, Привезу в больницу и сразу потом отвезу домой…
— Спасибо, — сказала Алена и сзади положила ей ладони на плечи. — Ты у меня…
— Ох, — вздохнула Ирина Сергеевна и потерлась щекой о ее пальцы. — Нельзя сказать, что я само совершенство, но ведь стараюсь…
К полудню зеленоватые бутоны тюльпанов будто набухли кровью и треснули, и от верхушки алая кровь засочилась по бутонам. Было влажно и душно. С запада надвигалась туча, в которой то и дело посверкивали поперечные молнии. Все цвета, до того словно мягко слитные, обострились и обособились: фисташковые крестики молодой листвы дуба зазеленели ярко, бледные нарциссы на грядке недалеко от дуба засияли снежно-бело, и серо-зеленые
Ивлев отложил работу, отодвинул машинку и, встав, слушал сопровождающий громовые раскаты шум дождя, то стихающий, то усиливающийся, и равномерное блиньканье капели с крыши, и смотрел на бархатисто-черный ствол старого дуба, а глубоких складках которого стекала и пышно сбивалась у корней в кружевную пену дождевая вода.
Наконец туча отодвинулась, и небо после нее набрало нежную зелень. Всеволод Александрович наслаждался этой красотой, и душа его была полна счастливых предчувствий.
В приоткрытое окно веранды влетела синица. Забилась о стекла, оставляя на них быстро тающие сизые овальные пятнышки своего дыхания… Выгоняя ее, Всеволод Александрович не заметил, как открылась калитка и Чертков, весь до нитки промокший, прошел по дорожке и неожиданно появился на крыльце.
— Вот птица залетела, — сказал ему Всеволод Александрович. — Не люблю эту примету. Ничего не случилось? — тревожно спросил он.
— Проведать тебя приехал. Здравствуй, — подал ему холодную мокрую руку Анатолий Сергеевич.
Но Всеволод Александрович видел по его лицу, по увеличенным очками глазам: что-то случилось. И он еще раз спросил:
— Дома ничего не случилось? Алена как?
— Мне бы обсушиться, — улыбнулся Чертков.
— Ах, да! Прости. Сейчас затоплю камин. Пойдем в дом.
Всеволод Александрович быстро и ловко развел огонь. Чертков разделся, растерся махровым полотенцем, сел перед камином в кресло.
— Пока ничего не случилось, — сказал он спокойно.
— Что такое? — насторожился Ивлев.
— Даже не знаю, как сказать. Я сам случайно… услышал… Ирина говорила по телефону. Она нашла врача Алене…
— Алене врача?!
— Да… Ну, я прямо тебе скажу: она хочет, чтобы Алена сделала аборт.
Несколько мгновений Ивлев смотрел на него, остолбенев.
— Как это она хочет? — спросил он наконец. — И почему?! Ничего не понимаю. — Он заходил за спиной Черткова по комнате. — Я через день звоню, разговариваю с теткой… Она мне ничего не говорит…
— Она может и не знать ничего такого, — сказал Чертков. — Дай мне, пожалуйста, халат…
Всеволод Александрович достал из шкафа купальный халат, кинул Черткову. Тот закутался в него, забрался на кресло с ногами:
— Продрог, черт… Слушай, Сева. Я так понимаю: кроме тебя, убедить Алену некому. Ирину на этом зашкалило. Мы уже разругались. Твердит свое… Безумие какое-то…
— Я предчувствовал, что произойдет нечто подобное, — мрачно сказал Всеволод Александрович.
— Ты должен поехать и вмешаться, — почти приказал Анатолий Сергеевич.
— Сначала я должен был уехать, чтобы они были счастливы, теперь надо приехать… А почему она не хочет ребенка?
— Я толком не знаю.
— Ну, я приеду. А что это изменит? Она же в Ирину, упрямая. Будет кивать головой, соглашаться, а сделает по-своему. Да и кому же перечить, как не тем, кого мы любим. Нет, меня она не послушает…