Тройная медь
Шрифт:
Федор понял, что и он будет говорить о нем. И не ошибся.
— Все это хорошо — новые методы труда, комплексные бригады на подряде… — энергично начал Василий Гаврилович. — Но такую бригаду надо не просто формально создать и табличку повесить, а людей сперва надо воспитать в духе новых принципов. Люди-то перестраиваются медленно. И, как воздух, необходимое дело можно загробить, доверив его неподготовленным людям. Вот руководство цеха любит козырять Полыновым. Да, он один из лучших. И речь идет о том, чтобы именно его поставить бригадиром. Но можно
Что мог Федор сказать? Ему стыдно было молчания сидящих рядом товарищей, от одного удивленного и досадливого взгляда Пожарского бросило в краску, но он все-таки пробасил упрямо:
— Не мог я столько брака дать…
— Спроси у ОТК, — сказал Бабурин. — Конечно, ангелов никого нет, и я могу понять Полынова, у него семейные неурядицы.
Федор посмотрел на Чекулаева, сидевшего напротив, тот отвернулся.
— …Семья в наше время вообще — фактор повышенного риска, — с удовольствием продолжал Бабурин. — Кто с кем, кто от кого, разобраться трудно…
Послышался смех. Все глядели на Федора. Он опустил голову.
— …Людей надо упорно воспитывать. Мы говорим о светлом будущем — ах, техника, ах, роботы, — а спотыкаемся о сегодняшний день. Элементарной дисциплины не умеем потребовать. Продукция у нас экспортная. Мы должны быть конкурентоспособны с известнейшими фирмами и не когда-то там — сегодня! А если начнем с бухты-барахты новыми методами старые наши грехи закрашивать, то очередная потемкинская деревня получится…
Федор встал и сказал:
— Не мог я сделать столько брака. Ты врешь!
— Вот иллюстрация к тому, что мы говорим, — горестно вздохнул Василий Гаврилович. — «Ты врешь»… И это — бригадир?
Не слушая больше, Федор шагнул к двери.
— Полынов, вернитесь! — крикнул Пожарский.
— Рабочий день кончился, — ответил Федор и вышел.
Он поднялся на третий этаж в бытовку, медленно разделся, сходил под душ… Все привычное, что доставляло удовольствие — душ, чистая одежда, медленно оставляющая тело усталость, — было сегодня не тем…
Когда он оделся уже, в бытовку стали заходить рабочие после собрания.
Федор дождался Чекулаева, поманил в проход между металлическими, окрашенными в шаровый цвет ящиками бытовки, с навешенными на них разнокалиберными замочками и, стараясь говорить спокойно, спросил:
— Ты трепанул Крокодилычу?
— Ну как, трепанул… Ты же его знаешь. Подходит, сочувственно вроде спрашивает, что это Полынов не в себе. Я и говорю, день рождения вчера у меня гуляли, с похмелья, а потом…
— Ну! — поторопил Федор.
— …Семейные, говорю, у Полынова неурядицы… то да се…
— И ты ему выложил все?.. Я тебе, как другу… —
В отсек стали заглядывать другие рабочие.
— Кончай, Полынов!
— Тебе драки только сегодня и не хватает…
— Его утихомирить — пожарная команда нужна…
— Да идите вы… — махнул рукой Чекулаев, не пытаясь вырваться от Федора. — Я тебе чего скажу… Погоди ты!.. Насчет брака, — понизил он голос.
— Что еще? — перестал его трясти Федор.
— Фух ты… — вздохнул Чекулаев. — Не было никаких сорока процентов брака.
— Как?! — совсем отпуская Чекулаева, воскликнул Федор.
— Просто. Ты запорол от силы пару деталей, а остальное… У Крокодилыча, — перешел он на шепот, щекоча чубом щеку Федора, — у него в инструменталке лежали бракованные детали по сверловке… Мне Валька из инструменталки сказала, а сегодня с утра он их вывез… Семнадцать штук… Небось, держал для своих дел, а тут под твое похмелье и списал…
— Что же ты на собрании рыло под крыло сунул?!
— Знаешь: хоть глуха, да без греха. — Чекулаев принялся расстегивать свою рабочую одежду. — Как ты докажешь? Он твои детали, небось, заховал так… Да сами разбирайтесь с вашими подрядами, рекордами, премиями. А мне одно надо — накопить на машину и хоть любительские права да получить. С машиной я — свободный человек…
Он стоял перед Федором, худой, с мосластыми, по локоть грязными руками.
— Эх ты, свободный человек… — Федор взял его за чуб и слегка дернул. — Живи…
— Голенький плох, да за голеньким бог, — облегченно засмеялся Чекулаев.
Федор приехал домой, но долго не заходил — прохаживался под окнами, придумывая, что скажет Алене. И было муторно на душе оттого, что надо сочинять какую-то ложь, ловчить… Словно стеной окружало его чувство к Алене. И, ища выход, он каждый раз мысленно устремлялся к самому простому: сесть и уехать, тем более теперь, когда об обстоятельствах его любви знало столько людей, но жгучая ревность к тому, как она будет жить без него, отбрасывала его…
Наконец он решился подняться на восьмой этаж.
Алена открыла ему. Он прошел в комнату, она молча — за ним. Он остановился у окна.
— Обедать будешь? — спросила Алена. — Все готово…
— У меня неприятности, — проговорил он, страдая от ее обычных, домашних слое. — И вчера я… В общежитии… Так получилось…
— Я знаю, — сказала Алена. — Я заходила за тобой, но дежурная меня не пропустила. Вы там гуляли достаточно громко. И девушки на балконе Высоцкому подпевали…
— У Чекулаева день рождения был… Я думал, тебе заниматься надо, думал, заскочу и — назад… — начал было оправдываться Федор, но улыбка Алены, ее сострадающий то ли ему, то ли себе взгляд показались ему выражением ее превосходства над ним и сожаления об их отношениях. Это возмутило его. — Что ж мне, и погулять у друга на дне рождения нельзя теперь? — напирая на «теперь», спросил он.