Тройная медь
Шрифт:
Правда, среди рабочих мало кто верил в реальность нормального существования такой бригады.
«Будете жить на дотациях, — обещали одни, — декоративной собачкой для рапортов начальству: дескать, данная порода по вашему заданию выращена и в нашем коллективе…» «Мы не строители, — старались убеждать его многие. — Это у них комплексная бригада, подряд — форма естественная: получили объект и — дуй до победного, да при том каждый впрямую зависит от каждого. А где это у нас? Где у нас единая технологическая цепочка? Да и каким коэффициентом трудового участия увязать в одно токаря-универсала, который по шестому разряду, и пацана, без
Федор обычно выслушивал эти разговоры спокойно, с усмешкой говорил: «Работать, работать надо, а мы языком больше привыкли». И со стороны казалось, он уверен в каком-то окончательном решении, которое поможет производству стать по-настоящему современным, способным к быстрым изменениям, к движению, а людям даст возможность не унижаться в каждодневных мелких и крупных неразберихах и в ими порожденной привычной лености.
Между тем это было не так. В душе Полынов хорошо понимал все эти тревоги и опасения и не мог не сочувствовать им, особенно опасениям опытных, семейных рабочих, которые больше других боялись потерять в заработке от любых перемен. Потому что и сам он теперь этого боялся: стыдно было даже подумать, если они с Аленой поженятся все-таки, то он будет приносить в дом меньше тех трехсот рублей, которые зарабатывал прежде.
А тут еще новый станок с числовым программным управлением. С того места, где Федор стоял при нем, видны были недвижные и движущиеся взад и вперед части станков, и — ни одной живой души.
С детства отец приучал его представлять, что в будущем узнают нового о природе с помощью науки, какой окажется через много лет техника. И приучил… И так всегда сладко было воображать это, будто осуществление таких мечтаний обещало беспредельное счастье и близким, и ему, и всем-всем на свете.
Теперь, когда подходило к тому сроку, о котором они с отцом загадывали, явью стали не только самые смелые мечты, но и то, о чем они и думать не могли, превратилось в обыденность… А где же было беспредельное счастье? Куда ускользало оно из тисков разума?
Его ум, с привычной жадностью тянувшийся к новому, восхищался технологичностью грядущего производства, но сердце страшилось его. Где-то сам он окажется со своими нынешними навыками, которые ценились окружающими и которые он сам в себе уважал?
Стоя у этого станка, он испытывал настоящее унижение — все совершалось без него, без привычных точных движений его рук, без его глазомера и интуиции. Не надо было вслушиваться в звуки резца, следить за цветом стружки, за тем, как сворачивается она и рвется; нельзя было ничего ускорять, улучшать… Командовала программа — бумажная лента с дырками, — и он, Федор Полынов, оказывался в ее власти: снял готовую деталь, стальным крючком убрал стружку, поставил новую деталь, включил станок и опять — стой и слушай звонкий перестук стружки о защитный кожух да смотри, как скачет по кругу зеленый огонек на металлическом ящике, напичканном электроникой… Словно дурной сон… Пять-шесть таких станков — куда ни шло; но и в этом случае он — всего лишь при них, от его разума, рабочих рук мало что будет зависеть.
Будущий же мир, мучивший его воображение, — ЭВМ, роботы, гибкие автоматизированные системы, сотворению которых он отдавал силы молодости, — этот мир должен стать самим собой за совсем короткий отрезок времени. Это было
Может быть, и права Ирина Сергеевна?
На днях она неожиданно появилась у них в общежитии.
Он уже собирался укладываться спать, когда в дверь позвонили. И он услышал, как Чекулаев, выйдя из кухни и открыв дверь, присвистнул.
— Могу ли я видеть Федора Полынова? — услышал он голос Ирины Сергеевны, поспешно накинул одеяло на разобранную было постель и оглядел комнату. От Чекулаева ждать порядка не приходилось, и обычно Федор сам делал уборку, но сегодня они с Аленой сперва гуляли в лесопарке, а потом долго целовались в чужих подъездах.
Ирина Сергеевна вошла в комнату. За ее спиной усмехающийся Чекулаев показал ему большой палец.
— Садитесь, Ирина Сергеевна, — сказал он, убирая со стула пассатижи, паяльник и янтарный кусок канифоли. Он понимал, она приехала говорить о его отношениях с Аленой, и чувствовал себя перед ней совершенно беспомощным.
— Я ненадолго. Мы могли бы, Федор, побеседовать с вами, — сделала она ударение на «с вами».
— Может, чаю? — хлопнул в ладоши Чекулаев. — Чайник чистый, чай душистый, кипяченая вода.
— Пойди погуляй, — сквозь зубы сказал Федор.
— Ясно, командир. — Чекулаев повернулся и вышел.
— Вас здесь слушаются, — сказала Ирина Сергеевна. — Но я без предисловий… — Она прямо посмотрела ему в глаза. — Надеюсь, вы понимаете, я и Всеволод Александрович не в восторге от того, что ваши отношения с Аленой продолжаются…
— Понимаю, вы против.
— Но я хочу, чтобы вы поняли, почему…
— Какая разница. — Он взял стул и поставил рядом с ней.
Ирина Сергеевна села, закинув ногу на ногу.
— Судите сами: Алена учится на геофаке, ей придется уезжать в экспедиции, на месяц, на два… А вы здесь — один…
Она смотрела на него вопросительно. Но что надо отвечать ей, Федор не знал.
— Окончит Алена университет, у нее будет своя работа, свои интересы… Вы же не маленький и, надеюсь, не смотрите на мир сквозь розовые очки. Тогда спросите себя сами: что вас будет связывать через десять лет? Постель? Дети? Для семейной жизни в наш век это слабые магниты. Ивлев говорил мне, вы токарь.
— Токарь, — подтвердил он виновато и хотел добавить, что у него еще есть специальности, но она продолжала говорить:
— Я видела на Западе, как тысячи людей становятся не нужны, дело всюду идет к безлюдной технологии.
— У нас в людях долго нехватка будет, — сказал Федор.
— Это только кажется «долго». — Она устало вздохнула. — Но мы не о том. Я вижу, мне вас не удастся переубедить…
— В чем переубеждать-то?! — внезапно приходя в отчаяние от упорства, с каким она пыталась навязать ему свою волю, воскликнул он. — В том, что любви у нас с Аленой нет? Это хотите доказать. Так есть она! Есть! И власти моей над собой, чтобы победить ее, у меня не находится. Я — человек.